- Па! - как можно сдержанней сказал Волик. - Я печенья пожую, ладно?
Серым шариком покатился суслик по пашне и исчез, провалившись сквозь землю.
Волик несколько раз громко щелкнул замком чемодана, - может, отец, подумал он, есть захочет и поспешит к нему. Но и эта уловка не помогла - конопляник не откликался.
И тогда Волик понял, что отец заблудился. Конечно, заблудился! Очень просто - зашел, а обратной дороги никак не найдет. Плутает где-то в чаще, ищет выхода не в той стороне. Как это Волик сразу не догадался!
- Па-а-а-а! .. Пап-ка!..
Он беспомощно оглядывался на дорогу, извилисто уходившую к горизонту, на кривоватые, побелевшие от старости телеграфные столбы с провисшими проводами, на которых спали сизоворонки, на узкую полоску леса. Над лесом равнодушно поднимался к небу паровозный дымок…
Отец вышел из конопляника и остановился над сыном, усмехаясь и теребя подбородок. У Волика подергивались губы.
- Прости, сын. Не знал я, что ты слабонервный такой.
Они пошли дальше. Волик глядел в землю и поеживался от презрения к себе. Такой далдон, а испугался, как дошкольник!
Антон чувствовал, что переборщил, но главное - жаль, теперь не расскажешь, как они, деревенские мальчишки, прятались когда-то в коноплянике, пугая друг друга, как уходили в ночное на дальние пастбища, как весною гоняли плоты в разлившейся пойме Листвянки, пропадали в лесу и не заявлялись домой по два-три дня. Костры в ночном, скачки на неоседланных конях, купанье до синевы, набеги на церковные сады… Да мало ли что было в детстве, таком теперь далеком и милом, и разве есть такие слова, чтобы рассказать обо всем этом? Да и поймет ли Зяблик, выросший в городе, знавший деревню понаслышке, а природу - только по выездам на дачу?
Когда Волик был совсем маленьким, всякий раз, видя его разобиженное лицо, Антон испытывал неудержимую нежность. Он и сейчас, глядя на его недобрые и усталые глаза, вдруг почувствовал желание подхватить его на руки и подбросить вверх. Он смерил взглядом долговязую фигуру сына, растеребил аккуратный кок на его лбу и дал шлепка.
- Отстань!
Антон озабоченно посмотрел на часы:
- Время идет, а хоть бы одна собака пробежала мимо. Пустыня!
- Никто не заставлял тебя идти,- отозвался Волик.- Сидели бы на станции и ждали. В буфете поели бы чего-нибудь.
- Поесть? Это идея!
Они присели на пригорке, раскрыли чемодан. Антон перебрал нехитрые запасы, прихваченные для земляков, которых не видел сто лет, любовно оглаживал бутылки с коньяком, крякал, потирая руки и подмигивая сыну.
Посидели, перекусили и снова пошли. Иногда Антон устремлялся в клеверище, рвал розовые и белые головки, с упоением отсасывал медовую живицу, жевал стручки вики, горькие и невкусные, но все же сладкие но каким-то воспоминаниям детства.
- Чем не житуха, а, Зяблик?
Но Волик не разделял отцовских восторгов. От бессонной ночи, от бестолкового этого хождения он едва не валился с ног.
За горою открылась деревня. Избы теснились по склонам глубокой лощины. Внизу протекал ручей.
- Яранцы!
Антон остановился, поджидая Волика. Из деревни неслись переполошные крики. Из дворов выгонялась скотина, двойным эхом разносилось хлопанье бича, орали петухи, блеяли овцы.
Над купами берез и дубов, что на опушке, густо утыканной крестами и могильными оградками, с криком кружило воронье. Все эти звуки реяли над деревней, сливаясь в упоительную музыку рождающегося дня.
- Ну, сын, скоро и наша!
Возле хат, у закрытого сельпо стояли мужики и бабы. И все, как по команде, примолкали, завидев незнакомых путников. Антон громко здоровался, а Волик краснел за отца и торопился вперед.
- Земляки, - пояснил., отец. - Приглядывай, Зяблик, тут, может, и твои дальние родственники.
За деревней ручей спускался ярусами, образуя омутки. Здесь когда-то мочили коноплю, а сейчас паслись спутанные кони. Присели отдохнуть, и тут же сбежались к ним ребятишки.
- Вы откуда? - спросила девчонка.
- Мы затонские.
Ребята переглянулись.
- Гы!.. Неправда! Врете вы, дядечка!
- Ах ты, стрекоза!
Антон поймал девчонку за ногу, она вырвалась, отбежала и рассмеялась.
- А ну, кто из вас на руках умеет ходить? Никто? Ну так смотрите!
Антон вытащил из карманов портсигар, расческу, положил на траву и вдруг, встав на руки, тяжело пружиня и переваливаясь телом, зашагал на растопыренных ладонях.
- Уй ты!-завопили ребята и, когда Антон, пройдя метров пять, отдуваясь, присел на траву, стали перед ним кувыркаться, прыгать друг через дружку и делать стойки на руках.