Входные двери никогда не запирались, но Филипп всегда стучал и, только получив разрешение, входил.
Настя увидела его первой, дёрнулась и пролила компот. Лёша потянулся за тряпкой у раковины. Небрежно вытер алую кляксу и налил новую порцию.
— Чай будешь? Бутер?
Филипп поставил на табуретку пакет и сел напротив Насти.
— Нет. Я уже позавтракал. Мама передала брюки подшить и пуговицы для пиджака, — он взлохматил чёлку Насте, — а сверху мой подарок. Тебе.
Лёша раскрыл пакет, вынул плоскую коробочку. На мгновение его лицо озарилось радостью и тут же потухло.
— Блин, дорогой подарок. Не могу взять. — Он с сожалением положил «Электронику-18» на стол и отпихнул подальше.
— Бери. У меня две. Что мне с ними делать? Тем более одинаковые. Папа привёз.
Лёша заколебался.
— Давай не подарок, я так, поиграть?
— Ну, бери поиграть.
Филипп привычно взял из миски на подоконнике жёлтую антоновку. Вымыл и начал чистить. Настя заворожённо следила за кудрявой стружкой. Когда та выросла до двух завитков, выхватила именно её, а не голобокое яблоко. Филипп отобрал шкурку и отложил в сторону нож.
— Когда в цирк пойдём?
Лёша отвлёкся от разглядывания игры.
— А?
— В цирк когда пойдём? Они завтра-послезавтра шатёр снимают.
— Сегодня я нянька. — Он кивнул в сторону Насти, та обхватила двумя руками яблоко и грызла, размазывая сок по лицу. — А завтра пойдём в аул.
— Давай Настёнку с собой возьмём.
— Завтра? — удивился Лёша.
— Сегодня. На драку ей точно не стоит смотреть, и опасно.
«Электроника» призывно сверкнула блестящим новеньким экраном. Лёша покосился на неё и оттолкнулся от подоконника. Сейчас ему гораздо больше хотелось испробовать новую игру, но он боялся выглядеть слишком уж обрадованным и несдержанным.
— Пойдём. А билеты как же? У нас всего два.
— Так она маленькая. Посажу себе на колени.
Лёша не горел желанием переться в город, но гастролирующий цирк, к сожалению, покидал Славянск вместе с уходящим летом. Билеты пропадут, и как ему потом в глаза смотреть Светлане Леопольдовне?
Вокруг полосатого шатра бродили взбудораженные люди и суетливые воробьи. У входа стоял автомат с газированной водой. Лёша пнул его для профилактики, но тот даже не заворчал. Он работал только первые дни, стаканы разбили, кнопки расцарапали, и сейчас он живописно ржавел. Филипп купил Насте сладкую вату и воздушный шарик. Пока двигалась очередь, она вертелась, норовила выдернуть руку и убежать к клеткам с белыми голубями. За деньги можно было их подержать в руках и даже сфотографироваться. Воняло скотным двором и влажной шерстью. От цирка веяло не праздником, а ожиданием. Артисты готовились сорваться в новый город, последние представления давали торопливо и без азарта.
Внутри шатра воздух не шевелился, пространство до самого купола заполнила душная подвижная темнота. Зрители расселись по скамейкам, но в ожидании не замерли, а переговаривались и разглядывали потрёпанный цирк, названный лучшим ленинградским, видимо, сгоряча. Рядом с Филиппом пустовало два места, но он всё равно посадил непоседливую Настю к себе на колени и намотал на руку нить от шарика. Все представление Настя взвизгивала и громко хохотала. Клоуна испугалась до икоты, дрессированного медведя чуть меньше. Шарик лопнул после антракта, Настя не расплакалась, но и не отдала то, что от него осталась, зажала в ладошке голубую тряпочку и не отпускала до конца выступления.
Лёша скучал, то и дело вспоминал оставленную «Электронику» и порывался сбежать, Филипп смотрел представление глазами Насти. Смеялся, когда ей было смешно, если она подскакивала от радости, приглядывался к выступающим внимательнее. Заметив ёрзанья Лёши, он удивился:
— Неинтересно?
— Не знаю. Наверное, я уже вырос из цирка. — И тут же спохватился: — Но ты маме не говори. Настьке вон нравится. — Лёша застыл, пришибленный собственными словами. А ведь и правда, он любил цирк, именно поэтому Светлана Леопольдовна подарила ему билеты. Обожал! Даже мечтал стать великим клоуном, как Никулин. А сейчас чувствовал, скорее, раздражение и скуку. Это так, что ли, детство уходит? Как там дядя Лёхач говорил, «шутки бати станут несмешными, взрослые будут во всём неправы, а клоуны покажутся грустными».