В субботу с самого утра Михаил ждал Матаниного мужа. Почти час сидел на крыльце, потом ещё час караулил у окна. В итоге ушёл на кухню к Полине.
Она замешивала тесто для хлеба и одновременно готовила суп с чудным названием затирка. Этот суп обожали все дети, но больше всех сама Полина, правда, не за вкус. Он быстро готовился и ничего не стоил, яйцами снабжали хохлатые несушки, они же становились наваристым бульоном.
Настя сидела за столом, старательно разрисовывала цветными карандашами очередное письмо. Виталик лепил из остатков теста животных, сосредоточенно катал по столу липкую дрожжевую колбасу. Иногда поворачивался на звуки радио и на голос Полины.
— После хлеба испечём и твои поделки. Что это? Змейка?
Виталик мотнул головой. Полина присмотрелась.
— А, это кошечка! Какая длинная.
Михаил усмехнулся, но промолчал. Шнурок из теста ничем не напоминал кошку. Радио выдало две песни подряд, а сразу за ними утренний выпуск новостей. Михаил отставил кружку в сторону, озабоченно нахмурился.
— Слышала, Майкл Джексон приезжал?
Полина отвлеклась от теста.
— Куда?
— К нам. В Москву.
Настя отложила зеленый карандаш, наслюнявила кончик синего и начала рисовать васильки. Михаил взял затупившийся чёрный карандаш и принялся его точить. Стружки осыпались на стол острыми пластинками. Виталик отложил тесто, начал собирать деревянную шелуху. Михаил чуть не зацепил его руку острым ножом. Погрозив пальцем, потрепал по голове и продолжил разговор:
— Это они нарочно делают, чтобы отвлечь людей от того, что на самом деле важно. От Чечни, от лживых выборов, от беспомощной милиции. Ещё и смертную казнь отменили. Будем теперь кормить преступников.
Бросив короткий взгляд на Настю, Полина осторожно напомнила:
— Миш, не при детях.
— Что не при детях? Пусть знают. Сколько я говорил, что нельзя ходить поздно, а они всё равно на Протоку бегают. Вон, два дня назад девушку у подъезда зарезали. У самых дверей, она не успела войти, так и осталась на ступеньках. И этого маньяка никто не ищет. А если найдут, дадут крышу над головой и кормить будут за счёт государства.
Накрыв тесто полотенцем, Полина вытерла руки и, обняв Михаила, чмокнула в щёку.
— Поймают его, обязательно поймают.
После прогноза погоды началась песня, Настя перестала рисовать и прислушалась к словам:
Я за тебя молюсь, я за тебя боюсь…
— Мам, а почему мы не молимся?
Михаил поймал растерянный взгляд Полины. Поторопился объяснить:
— Ну, мы не ходим в церковь. Не приучили.
Его крестили, давно и практически тайно, остались размытые воспоминания с душным запахом ладана о монотонном речитативе священника и слепящей позолоте икон. В их семье не принято было ходить в церковь. Вера в Бога проявлялась только в вечерней молитве, больше похожей на пожелание спокойной ночи: «Спать ложусь, крестом крещусь. Ангелы-хранители, храните мою душу». Эта молитва осталась в Большом доме, в их дом не переехала. За бытовые привычки, в том числе вечерние ритуалы, отвечала Полина, а она не отличалась набожностью.
Настя дослушала песню и попросила:
— Можно я буду молиться?
— Можно.
— А как это делать?
Полина вздохнула, снова посмотрела на Михаила, ища у него подсказки.
— Просто говори, как с нами. Обычно просят помощи для тех, кто тебе дорог.
Настя кивнула и собрала карандаши.
— Всё, дописала.
— Оставь на подоконнике. После обеда отнесу на почту со всеми письмами.
Михаил надеялся, что во второй половине дня в отделении будет меньше народу, и он без свидетелей отправит не только письма, но и почтовый перевод. Полина снова вернулась к тесту, по радио началась песня. Во дворе залаяла Пальма — дворняга с примесью овчарочьей крови, принесённая Настей полгода назад. У ворот мелькнула смоляная макушка Жана. Михаил торопливо поднялся.
— Это ко мне.