Полина частенько просила сына приглядывать за Настей. На руках старшего брата та вела себя на удивление спокойно, а Филиппа просто обожала. Ему улыбалась, за ним следила серо-зелёными глазами, безошибочно находила взглядом среди многочисленных родственников и тянула руки. При этом со старшими сёстрами десятилетний Филипп общался мало, хотя Вероника и Арина гораздо больше подходили ему по возрасту.
Постепенно в дом младших Антоновых вернулась традиция по выходным замешивать целый таз жидкого теста и жарить блины. Селёдка не пропускала эти дни, жалобным мяуканьем выпрашивала жареный фарш с луком. Обычно ей перепадала только печень и то сырая, большая часть начинки уходила на потрипку. Золотистые кружевные блины продавали на рынке в основном владельцам лавочек и ларьков. Для Антоновых субботняя готовка была дополнительным доходом, хотя почти все члены большой семьи работали в совхозе «Сад-Гигант» на разных должностях. Даже Полина между родами выходила на сбор яблок или обрезку деревьев. Она единственная работала на самой непрестижной должности и не стремилась к карьерному росту, не до того ей было — постоянно исчезала в декретах.
Покончив с блинами, Полина устало вытерла влажный лоб, вышла в гостиную. Настя барахталась на старом ватном одеяле, разложенном прямо на полу. Её старшие братья и сёстры оставили на атласной ткани несмывающиеся пятна. Правда, кроме Селёдки, специфического запаха никто не замечал, она же обходила одеяло стороной, но обожала тыкаться носом в прокипячённые пелёнки. Оля играла на полу с кубиками. На креслах и диване сидели взрослые члены семьи. Кто-то читал газету, кто-то играл в шашки, перекидываясь фразами, понятными только взрослым:
— И что теперь будет?
— Подумаешь, самолёт сел, — откликнулась бабушка Василиса.
— «Подумаешь»? В сердце страны приземлился немецкий самолёт, ПВО дрыхло, и ты говоришь «подумаешь[1]»? — возмутился Михаил. — Вот увидишь, это начало конца.
— А может, начало начала? — улыбнулась Полина.
— Ты, как обычно, ждёшь радугу после дождя.
— Ну а как ещё? Нужно верить в лучшее.
Промолчали и снова вернулись к шашкам и газетам. Фоном шумел и шипел старенький «Рекорд», никто на него не смотрел, пока Вероника не вскочила:
— Через десять минут «Малявкин[2]». Включите первую программу!
— Сама и включи, — Михаил подвинул к ней плоскогубцы.
Она повозилась с обломанной ручкой, симфонический концерт сменился горизонтальными помехами, и почти сразу появилась картинка, чуть искажённая рябью. Вероника шикнула на галдящую малышню.
— Тихо вы! Филя, утихомирь Настьку!
Филипп тряс пластиковой палкой с двухцветным шариком, но, услышав просьбу, отложил погремушку в сторону. Стал играть в «Кто там», закрывая ладонями лицо. Настя залилась смехом, а Лёша скривился:
— Вероничка-спичка влюбилась в Колю Малявкина.
— Мам, скажи ему.
— Лёш, не паясничай, — тут же отреагировала Полина. — Лучше погуляйте с Настёной. Такая погода хорошая.
— Мам, плохо видно. Нужно антенну пошевелить, наверное, ветром повернуло.
— Сейчас никто не полезет на крышу, смотри как есть.
Филипп приподнялся на локте. Едва не зацепил Селёдку, та отпрыгнула в сторону и недовольно зашипела.
— Лёш, пойдём?
— Коляска на веранде. Не забудьте накинуть тюль и побрызгать ванилькой. Комары к вечеру злющие, — напомнила бабушка Василиса.
Селёдка вышла на веранду, понаблюдала, как Филипп укладывает Настю в коляску, но в дом не вернулась. Обследовала двор вдоль забора и подразнила беспородного Туза. Он разлаялся и попытался достать её на заборе, но Селёдка хорошо знала, насколько хватает его цепи, и держалась на безопасном расстоянии.
Обойдя один двор, кошка перебежала дорогу и пошла инспектировать яблоневый сад вокруг Большого дома. Неожиданно наткнулась на Полину и Михаила. Пока она доводила до нервного срыва брехливого и полоумного Туза, они тоже покинули свою гостиную. Видимо, решили погулять в отцветающем майском саду.