Вероника добралась до последней строчки на странице, но от окна не отошла, с улыбкой наблюдала за дуракавалянием на улице. После армии Филипп не просто вырос, а, как сказал дед Витя, возмужал. Сейчас он ещё меньше походил на своего отца. Станислав Робертович, поседел, но до сих пор вспенивал вокруг себя суматоху, всё время что-то решал, куда-то несся и что-то организовывал. Филипп, наоборот, казался спокойным и самоуверенным, если его отец бежал к цели быстро мелкими шагами, вздымая пыль, то Филипп шагал широко, оставляя чёткие следы.
Отодвинув тюль, Вероника помахала им рукой, но они так увлеклись игрой, что не заметили её. Надо же, в воспоминаниях Вероники Настя и Филипп всегда были вместе. Он вообще давно стал частью Антоновых. Но больше всего её удивила сама мысль о том, что она думает о них как о другой семье, не своей. Не «мы» и «нас», а «они» и «их». Филипп теперь больше Антонов, чем она сама.
Когда дед Стёпа уснул, Вероника сложила газету и вышла из комнаты. Застегнула куртку под самое горло, надела шапку и спустилась во двор. На неё смотрел пухлый снеговик с ярко-оранжевой морковкой, торчащей из середины второго шара. Голову так и не долепили. Ни Насти, ни Филиппа поблизости не оказалось. Скорее всего, они уже сушили на батарее мокрые рукавицы и пили чай с фирменной антоновской шарлоткой.
Вероника обошла дом и по протоптанной в снегу узкой тропинке устремилась в Живой сад. Лёшку она увидела, едва прошла загородки для курей и сарай, он стоял напротив яблони дяди Лёхача и задумчиво курил. Услышав хруст снега, обернулся и выпустил облако дыма в её сторону.
Вероника встала рядом, практически касаясь плечом его плеча.
— Ты куришь?
— В армии начал. Брошу. — Он сделал пару затяжек и действительно выбросил окурок. — Это всё Жан виноват. Сигареты блоками слал.
Вероника никогда не лезла в дела старшего брата, но рискнула спросить:
— Что у вас с ним?
Лёшка хмыкнул.
— Бизнес. Не парься. Он нас сильно выручил. Но на этом всё. Пора плыть дальше.
— А с Афганцем? — осторожно поинтересовалась Вероника. После армии Лёшка и Филипп вернулись в его гараж и продолжили постигать мордобойную науку.
— Дружба. Мировой мужик.
— Мама говорит, вы с Французом постоянно где-то пропадаете, что-то творите, но при этом нигде не работаете.
— Чего это мы не работаем?! — возмутился Лёшка. — Летом меня здорово мотало-болтало. Никак не мог найти себе место. Сложно объяснить. Я вроде здесь, а мыслями весь там, просыпаться в своей кровати странно и непривычно, слишком удобно, все время ощущение, будто что-то забыл и куда-то опаздываю. Всё не так. Хоть снова возвращайся в армию. Я поэтому на землянику пошёл, к яблоням подойти не мог. Будто кощунство какое-то прикасаться к ним не любя. Звучит, наверное, бредово, да?
— Я понимаю. — Вероника обхватила Лёшку за руку и склонила голову к его плечу. — А сейчас как?
— Лучше. Гораздо лучше. Фил тоже вроде заземлился.
Последняя фраза удивила Веронику, ей казалось, Филипп из тех, кто всегда знает, чего хочет, и стремительно идёт к своей цели.
— Видела, он купил машину.
— Батя ему купил. — В голосе проскользнула тщательно скрываемая зависть. — Станислав Робертович везунчик. Успел до августа потратиться. Купил Филу бэху и землю у озера в каком-то богом забытом хуторе, и меня уговорил вложить деньги в участок там же, правда, поменьше. Лучше бы я тачку взял. Да хоть девятку! Не представляю, что делать с этим камышовым Клондайком. Но, с другой стороны, хоть что-то. Я хотел ещё акции продать, но он посоветовал придержать. Зря. Теперь это просто бумажки.
— Акции? — Для Веронички все эти разговоры звучали как тарабарщина с уроков математики: всё равно что логарифмы и косинусы. Она не разбиралась в биржевых махинациях, понятия не имела, как и в чём хранить деньги. Кто-то скупал ваучеры, кто-то приобретал доллары, а она радовалась, если покупала масло на два рубля дешевле, чем на предыдущей неделе. — А вообще, чем думаешь заниматься? В Сад пойдёшь?