Те плеваться не стали, и Антошка весь месяц рассказывала им и про метро, и про ВДНХ, и про Красную площадь, и про елку в Лужниках… А те хоть по-прежнему и обзывали ее «кацапкой» да «москалькой», но больше не обижали.
Вместе они обдирали тайком в хозяйском саду бархатистые, незрелые еще персики, вместе носились без устали по пыльным деревенским улицам с речки на кукурузное поле, с него на кладбище и обратно на речку… Теперь она не хуже их плевалась горохом, играла украинские песни на свистульке, сделанной из стручка акации, плоскими речными голышами «пекла блинчики» на водяной глади, а уж страшные истории рассказывать – не было ей равных.
Все было бы отлично, если бы две вещи не отравляли Антошкину жизнь – бодучий хозяйский козел Опанас и Элька, с соплями и ревом, как верная тень, бегавшая повсюду за ней следом.
С козлом мать поделать ничего не могла, к нему надо было относиться как к неизбежному злу, а вот с Элькой она обещала дело уладить. Как-то под вечер поймала она убегавшую тетю Риту за хвост, посадила рядом с собой на крылечке, как они с первого дня не сиживали, и строго сказала:
– Больше своего ребенка на мою дочь не скидывай, не для того я ее сюда везла, чтобы ты прохлаждалась, а она на тебя забесплатно батрачила.
Тетя Рита миролюбиво выдохнула:
– Ладно, Зинуля, давно бы сказала, я бы Эльку с собой брала, только ведь жалко ребенка – со мной-то ей скучно, а с детьми вон как весело.
Мать строго отбрила:
– Всем, Рита, весело не бывает – главное, что ты свое счастье нашла. Только я тебе вот что скажу. – Голос ее понизился, так что Антошке пришлось напрячься, чтобы расслышать: – Не дело ты затеяла!
В ответ прозвучал серебристый смешок:
– Какое дело?
– Не прикидывайся – не дурочка! Ты думаешь, я ночью сплю, не слышу, как вы под моим окном хихоньки да хахоньки разводите?
И тут тетя Рита с места в карьер перешла в наступление. Голос ее уже не серебрился, а почти сорвался на визг:
– Ой, только не надо, Зина, меня учить. Мне и мать родная не указ…
Сказала и осеклась, напоровшись на острый, как бритва, взгляд.
– Может, мать тебе и не указ, а только я честно тебе скажу – нехорошо это! Алик с Нилой нас, можно сказать, в беде приютили, дети у них, а ты свою семью разорила, а теперь, как кукушка, за чужую принялась?
Антошка толком не поняла, за что мать тетю Риту распекала, но смутное, тошнотворное подозрение вылезло на поверхность и запоздало вспомнилось, как утром Нилин муж Алик масленисто-карими глазами на тетю Риту поглядывал и что-то шептал ей на ухо.
На следующий день, вернувшись с работы, мать застала в комнате погром – бывшая подруга с квартиры съехала, куда – не сообщала. Оказалось, недалеко, к жившей на соседней улице Аликовой сестре Марьяне.
У Антошки как гора с плеч упала. Теперь они вдвоем с матерью жили в беленой, устланной цветными половиками светелочке, и в Антошкином распоряжении была отдельная кровать. Теперь она сама себе была хозяйка – хочешь, бегай с мальчишками и купайся на каменистой днестровской отмели, хочешь, дома сиди читай, никто у тебя над ухом не воет, никому из пяток занозы доставать не надо. К концу месяца она смело уже шпарила по-украински, арбуз называла кавуном, дом – хатой, мальчишек – хлопцами. Вот так бы жить теперь на Украине поживать, но мамин отпуск подходил к концу – пришлось собираться домой.
За несколько дней до отъезда к Нилиному дому нетвердой походкой подошла тетя Паня. Одета она была чисто, лицо было жалкое, глаза красные, и из них, как вода, текли прозрачными струйками слезы. Мать вышла к ней и, через минуту забежав в комнату, сказала:
– Пойду – тетка ведь, других родственников нет и не будет. Ты со мной не ходи – нечего тебе там делать.
В результате, вместо того чтобы хоть последние денечки отпуска понежиться на речке, мать с раннего утра отправлялась к тетке: плетень поправлять, стены белить, сад полоть… Давешняя соседка причитала:
– Не мордуйся ж ты так, доцю.
Но мать «мордовалась» и, пока не привела теткин дом в порядок, не присела.
– Ничего, – смеялась, – в поезде отдохну.
Расстались они с теткой тепло, со слезами, обещаниями писать и приезжать, под залихватскую гармонь «хромого биса» Грыни. До автобуса авоськи с фруктами им по очереди тащила Антошкина шайка, а тихая, грустная Нила сердечно их обеих обняла и расцеловала. Тетя Рита попрощаться так и не пришла.Через несколько часов Антошка опять лежала на верхней полке, опять навстречу ей бежали вереницы пирамидальных тополей, золотые поля, полосатые шлагбаумы, квадратные тетеньки, желтым флажком салютующие поезду, белоснежные, окруженные мальвами хаты. Антошка смотрела на них, и ей казалось, что мальвы, будто маленькие девочки в хоре, поют ей на прощание украинскую песню, только вот звука не слышно. А утром за окном частил скучный дождик. На мелькавших платформах пузырились роскошные кружевные лужи, мокли серые заборы, кисло на веревках белье, и вместо мальв дома окружали родные просторные лопухи. Украина казалась уже чудесной летней сказкой, и Антошкино сердце радостно билось при мысли о доме.