Поначалу-то в городе очень даже обрадовались новым автобусам. И света, и места больше, особенно в двойных, соединенных резиновой гармошкой, сразу же получивших кличку «диван-кровать». Но недолго радовались. Как навалило снежку «по самое не балуй», подморозило да развезло потом весенней грязищей, так «Икарусы» и забастовали. «Нету, – сказали, – нашего согласия в таких условиях трудиться». Пришлось гражданам по морозцу да под дождичком на работу пехом прогуливаться.
С тех пор автобусы стали у них в городе такой же редкостью, как, к примеру, моржи в Африке.
Тяжело отдуваясь, автобус переехал через новый мост, построенный на месте прежнего, деревянного, ежегодно сносимого звереющей по весне рекой. Увидев внизу ее серое, ленивое тело, забурьяневшую набережную и белый жилой массив вдалеке, Антошка обрадовалась. Можно сказать – приехали.
Автобусная масса редеет. Лягнув своего измочаленного партнера и наградив его на прощанье «пердилом огуречным», сошла и прошагала носом вперед мнимая интеллигентка. Не задержался и он сам. Антошка проводила глазами его сутуловатую, преследуемую сигаретным дымком фигуру, и ей почему-то стало жаль парня. То ли потому, что тетка разделала его, как селедку, по косточкам, то ли оттого, что на просторе показался он Антошке щуплым и заброшенным, как их дворовый пес Босый.
Автобус поехал дальше, и перед Антошкиным взором поплыли старые, покосившиеся постройки обреченного на слом частного сектора – подслеповато прищурившиеся из-под наличников домишки, с такими же подслеповатыми старухами за пыльными стеклами, беспечными курами на крылечках, облезлыми половиками на заборах.
Еще минута, и загрохочет вокруг стройка, автобус станет полупрозрачным, Антошка плюхнется на заднее сиденье и будет следить за бывшими пассажирами, шагающими вперед, но одновременно убегающими назад вместе с уменьшающимися в размерах домами, котлованами, рыжими песочными горами и чахлыми саженцами вдоль дороги, проложенной на месте бывшего леса.
Когда-то они с матерью часто приезжали сюда по выходным. Народу на речке и в лесу было хоть пруд пруди. Вся округа так и звенела от голосов, ударов волейбольного мяча, песен под гармонь и комариного зуда.
Сойдя с автобуса, они углублялись в лес по сиреневатой, пятнистой от тени и выцветших фантиков тропинке и долго бродили в поисках свободной полянки, то и дело натыкаясь на раскинувшие свои одеяла и гамаки компании отдыхающих.
В просветах между деревьями виднелись нелепо, точно медведи в цирке, расхаживающие босиком по скрывшимся в траве сучкам пузатые фигуры в семейных трусах и цветных комбинашках. Дорогу перебегали мокрые, до посинения накупавшиеся пацаны. Из кустов несло костерком, шашлыком, и слышались возгласы типа «чтой-то стало холодать, не пора ли нам поддать», «вздрогнем» и «дай бог, не последнюю».
Антошка с завистью оглядывалась, ей страсть как хотелось в этот шум и гам, у нее слюнки текли при виде тех раздавленных помидоров и крутых яиц, но мать твердой рукой уводила ее от чужого веселья, и приходилось тащиться все дальше и дальше, пока наконец они не располагались где-нибудь в тиши, вблизи муравьиной кучи или осиного гнезда…
Давно это было. Теперь на месте бывших зарослей высятся девятиэтажки и зияют котлованы. Почти пустой автобус весело дотрюхивает до конечной, а Антошка, как всегда не вовремя, задумывается над законом невезения, хорошо изученным ею на разнообразных примерах из жизни соседей, одноклассников, да и на собственном. Иногда одна, совсем, может быть, и небольшая ошибка тянет за собой целую вереницу цепляющихся друг за друга неприятностей, и из этой кучи уже никогда не выбраться… Взять хотя бы Антошкину мать!
Если бы она семнадцатилетней дурехой не влюбилась и не родила бы Антошку, а, как все нормальные люди, окончила бы десятилетку, то и не маялась бы всю жизнь лаборанткой на Хим-дыме, не кричала бы надсадно, как выпьет, свою излюбленную частушку «я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик», не обзывала бы мужчин «кобелями бесхвостыми», не завидовала бы замужним подругам.
То ли дело тетя Нина, с которой мать девять лет просидела за одной партой. Та не только школу, та даже институт ухитрилась окончить и теперь живет, как сыр в масле катается. И хоть все у нее есть: и муж, и работа, и квартира двухкомнатная – нельзя сказать, чтоб она уж как-то особенно загордилась. Наоборот, только муж в командировку намылится, как она скорей звонит матери на работу и в гости зовет: «Приходи, Зин, посидим без помех, как люди – выпьем, молодость вспомним».