– Эхмааа, – сокрушенно тянет водитель, – хто ж тебя таку забывчиву замуж-то возьметь?
Он нажимает на рычаг, и автобусные двери с шипением открываются.
– Ну, пойдем посмотрим, како тако сокровище ты у меня забыла.
Узелок на месте. Вручая его просиявшей Антошке, водитель улыбается, и его пожилое лицо морщится наподобие старой картофелины.
– На, не теряй, а то вишь кака красавица, а руки дырявые.
Облегченно буркнув «спасибо», Антошка бежит обратно, а водитель, вздохнув о чем-то постороннем, тяжело идет к кабине и, сделав круг, подъезжает к остановке, где уже давно нетерпеливо переминаются с ноги на ногу новые граждане-пассажиры.
Капуста
С добрым утром, дорогие товарищи! Начинаем нашу воскресную радиопередачу «С добрым утром»… Бодрые голоса вторгаются в сонное пространство, и оно истончается, как старая бабушкина простыня, а потом и вовсе расползается, так что сквозь прореху сначала мутно, а потом все яснее виднеется кусок покрытого выцветшей клеенкой стола, рябенькое от дождя окно и снующая фигура в халате со странной, как бы слегка квадратной головой. Это Антошкина мать мечется, накрывая на стол, а на голове ее красуются крупные, придающие сходство с марсианином, бигуди.
Голоса продолжают ворковать, но, заглушая их, мать поет на мотив пионерлагерной побудки: «Вставай, вставай, дружок, с постели на горшок. Вставай, вставай, порточки надевай!»
Антошка морщится, демонстративно выдергивает подушку из-под головы и плюхает ее сверху.
– Даже в выходной поспать не дают!
Однако от матери так легко не отделаться. Через мгновение одеяло оказывается на полу, туда же отправляется подушка, и, уперев руки в боки, мать нависает над Антошкой.
– Бесстыдница, – пока еще беззлобно журит мать, – виданное ли дело, одиннадцатый час, а она все дрыхнет.
– Мам, так выходной ведь!
– Ну и что, что выходной, что ж теперь, и задницу от кровати не отрывать?
– Кому надо, тот пусть и отрывает, а мне не обязательно, – с подростковым упрямством канючит Антошка, как бы проверяя на прочность материнское терпение, заранее зная, что до добра ее эти эксперименты не доведут. В подтверждение мать уже более сурово говорит:
– Не больно-то заговаривайся. Вставай давай, пока я добрая.
– Добрая, добрей не придумаешь, – лопаясь от сарказма, ворчит про себя дочь, понимая, что поспать всласть ей, хоть умри, уже не удастся. Она сонно таращится, зевает, а мать тем временем бросает в нее халатом и командует:
– Считаю до трех: не встанешь – полью, – и полушутливо-полуугрожающе притворяется, что хватает со стола только что снятый с керосинки чайник. Убедившись же, что угроза подействовала, она приказывает:
– Набрось телогрейку, сгоняй за капусткой – завтракать пора.
– Ну ничего себе! Не успел человек проснуться, как его из дому гонят!
– Давай, давай – делай, что мать велит, а то наследства лишу!
Встав с постели, Антошка прямо на ночнушку напяливает застиранный байковый халат, сверху материнскую телогреищу, потом босыми ногами влезает в вечно волглое нутро резиновых сапог и, нарочито топая, на прощанье грохнув дверью, выкатывается в коридор, где по-воскресному пахнет жареной картошкой с луком и из-за каждой двери доносится: «Как прекрасен этот мир, посмотрии, как прекраааасен этот мииир…»
На заднем дворе сумрачно. Пахнет гнилью, прелью, мокрым торфом, собачьим дерьмом, дымком, зернистым слежавшимся снегом и еще чем-то, чем пахнет земля в середине апреля. Бегом Антошка пересекает двор, но на полпути резко тормозит, вспомнив, что забыла ключ от сарая, фонарик и обливной бидон для капусты.
– Ну е-е-е мое, – говорит она, невольно копируя материнскую интонацию, и, предвидя материнский нагоняй, что есть мочи бежит обратно.
Дома мать уже нарезала картошку соломкой и вываливает ее на раскаленную, скворчащую салом сковороду. Прикрыв ее крышкой, прикрутив огонь в керосинке, она не сердито, но и не слишком ласково, а с привычной будничной насмешкой говорит:
– Ну… Опять, чай, ключ забыла, Росомаха Батьковна. Смотри – долго не возись, а то щас картошечка поспеет.
В ответ, как бы соглашаясь с материнскими словами, в животе у Антошки урчит; от вкусного запаха свиных шкварок рот мгновенно переполняется слюной, и она уже без лишних напоминаний пулей выскакивает в коридор.
У общественной уборной, как всегда, очередь. Поразмыслив, Антошка решает сбегать по малой нужде за сарай. Все равно в такую погоду никто по двору не шастает.
Однако, выйдя на изгвазданное рыжей глиной крыльцо, сразу же видит соседа, Роберта Семеныча Согрешилина по кличке Куркуль, с запорным выражением на сытой роже выгуливающего своего породистого, но глупого, как сто пудов дыма, кобеля.