3
Познакомились они этим летом в пионерлагере. Первую и вторую смены Антошка, как водится, отбарабанила в своем родном лагере имени Комарова по путевке от материного завода, и там все было как всегда: комаров хватало, кормили кашей и гороховым супом, в полдник давали кисель и печенье, но строем ходить не заставляли, купаться можно было от завтрака до обеда, а в тихий час они с девчатами болтали, не опасаясь, что кто-то ворвется в спальню с криками, что, мол, закрыть глаза и спать немедленно. Ребята были все свои, вожатые тоже. Антошка в этот лагерь с первого класса ездит и не жалуется, но в августе мать по блату отправила ее в лагерь «улучшенного содержания». Это ей тетя Нина подсудобила. Она в Москве в министерстве работает, а детей своих у нее нет, вот она Антошке путевочку бесплатную и цапнула. Мать, конечно, обрадовалась. Еще бы! Тетя Нина уж так этот свой «Юный буденновец» расхваливала: там тебе и бассейн, и ребята все культурные – не курят, матом не ругаются, и вожатые все с высшим образованием, а питание как в правительственном санатории.
Вообще-то Антошка всегда мечтала попасть в «Артек» или хоть одним глазком поглядеть на него. Говорят, там море, горы, кругом розы цветут – красота! Но в «Артек» посылают только отличников, да и то не всех, а с блатом. Когда мать, вся сияющая, заявилась домой с путевкой в тети-Нинин «Юный буденновец», Антошка особой радости не выказала, и та обиделась – стиснула губы, будто зажала ими щепотку мелких гвоздиков, а когда Антошка, не выдержав, спросила: «Мам, ты что, обиделась?», вдруг разоралась, будто один за другим эти гвоздики ей в голову вколачивала: «Меня в детстве никто в лагеря не отправлял. Я с шести лет нянькой у твоего дядьки разлюбезного бесплатно работала. Нет бы сказать: «Спасибо, мамочка», а то ишь, харю воротить вздумала. «Артек» ей подавай! Заруби себе на носу, лучшее – враг хорошего». Антошке пришлось много раз сказать спасибо, чтобы мать отмякла, но только перед сном, когда они пили чай с халвой, к матери вернулось наконец обычное чувство юмора, и, хитро подмигнув, она сказала: «Лучше, дочь, синица в руке, чем летчик-испытатель в небе. Ты представь себе, что твой «Артек» – генерал, тогда «Юный буденновец» будет вроде как полковником, а полковники небось тоже на дороге не валяются».
В «Юном буденновце» все оказалось именно так, как тетя Нина расписывала: кирпичные корпуса, клумбы, газоны, аллея героев, бассейн, даже музей. Антошке, правда, не очень понравилось, что речки нет, во время тихого часа не шелохнись – не прогреми, купаться дают по пять минут, а после полдника – политинформация, зато туалеты были в каждом корпусе, кино крутили почти каждый вечер и кормили так, что Антошке самой не верилось: в полдник бутерброд с колбасой или сыром, а вдобавок обязательно банан или апельсин. Бананов она отродясь не видела, и очень они ей понравились, а ребята в отряде многие отказывались, говорили: «Меня с детства от них тошнит».
В первый же день им выдали форму: шорты с рубашками, гольфы, пилотки и распределили по парам: мальчик с девочкой, чтобы они так на линейку ходили, в клуб, в бассейн и в столовую. Ребята в отряде давно уже все друг друга знали, поэтому быстренько разобрались по парочкам. Остались только Антошка и еще одна девчонка – Верка Седых, некрасивая, худая и почему-то ужасно жалкая. Встретишься взглядом, и сердце сжимается, а почему, сама не знаешь. Стали они везде парой ходить. Антошка Верке всякие анекдоты травит, та ей в рот заглядывает. Верка в этот лагерь уже не первый раз ездила, поэтому в курсе была, кто с кем в прошлом году дружил, кто кого на белый танец приглашал, кто с кем целовался, так что скоро Антошка знала про всех все, а они про нее ничего.
Никогда прежде она в таком странном положении не оказывалась. Всю первую неделю ее не покидало ощущение, что от отряда ее отделяет невидимая стена. Подойдешь к какой-нибудь девчонке – нос воротит, к группке подойдешь – молча отходят, как от завшивевшей. Нельзя сказать чтобы такое положение очень уж ей нравилось, но до поры до времени она крепилась, думала: стерпится – слюбится.
Как-то раз, перед отбоем, когда Антошка одной из последних в умывалке зубы чистила, Катька Дымова, которая у них в отряде была председателем и одновременно самой красивой девчонкой, спросила:
– Ты чего это с Седых дружишь? Разве не знаешь, что мы еще в прошлом году ей бойкот объявили?
Антошка обрадовалась, что Катька с ней заговорила, но, поскольку рот был набит пеной, лишь промычала:
– Похэму?
Катька презрительно сощурила зеленые, как виноградины, глаза и сказала: