За русский и сочинение Антошка не боялась, а вот с математикой дело пахло керосином. Каждый день после уроков она оставалась на дополнительные занятия, а вернувшись домой, сразу после обеда снова садилась зубрить. Однако мысли ее бродили неизвестно где, и даже ей самой казалось, что за последние полгода она как-то странно отупела.
Очнувшись, она начинала вспоминать теоремы и правила, но вскоре вновь впадала в вязкое оцепенение. Тройки сыпались на нее градом. Классная руководительница прокурорским тоном предупредила, что если Антошка не исправится, то не видать ей девятого класса как своих ушей.
Однажды, когда вот так же безнадежно она таращилась на страницу с задачей, в дверь постучали, и в щель просунулась Люсиндина голова:
– Можно?
От неожиданности у Антошки сердце екнуло, но, не подав виду, она кивнула. Она думала, что Люсинда пришла попросить яйцо или луковицу, но та, кивнув на тетрадь, спросила:
– Не получается?
Антошка хмуро пожала плечами, а Люсинда вздохнула:
– Горе ты мое, так ведь и экзамены завалить можно. С кем же я в девятый класс-то ходить буду?
Антошка буркнула:
– А что с Мишкой, поссорилась?
– Да нет, просто он в медицинский хочет, а после десятого класса туда не попасть, поэтому он решил пойти в медучилище, а после него идти по спецнабору. Ты мне зубы-то не заговаривай. Хочешь в девятый класс – сдавайся. Я тебя муштровать буду.
Антошка чуть не разревелась от благодарности. Два месяца Люсинда гоняла ее в хвост и в гриву по алгебре и геометрии так, что экзамены Антошка сдала на твердые четверки. Втайне она ликовала, что Мишка уйдет в медучилище, а они с Люсиндой, как раньше, будут вместе ходить в школу, бегать на переменах в столовку, по дороге домой есть беляши, запивать газировкой и рассуждать о жизни. Однако после экзаменов, даже не дав чуть-чуть порадоваться, Люсинда огорошила: «Тош, ты только не обижайся, я раньше не хотела тебе говорить… В общем, я тебя немного обманула. Мы с Мишкой вместе в медучилище поступаем. Он ведь слабохарактерный. Без меня не справится».
От неожиданности Антошка не знала, что сказать. Губы ее задрожали, глаза зачесались, и, буркнув: «Ну и ладно», она повернулась и быстро-быстро пошла по коридору, чтобы Люсинда не заметила, что она плачет.
4
После экзаменов все разъехались по лагерям, а Антошка устроилась на фабрику. Ткачихой ее не взяли. Эта специальность требовала сноровки, которая приходит только с опытом, да и платят за нее больше. Другое дело – зарядчица. Тут учиться нечему. Бегай как заводная, толкай перед собой тяжеленную тележку со шпулями и заряжай барабаны. На практике эта работа ей даже нравилась, но тогда ведь она работала по четыре часа на новой фабрике с усовершенствованным оборудованием, а сейчас предстояло вкалывать всю смену на самой старой фабрике, построенной еще Саввой Морозовым.
В ней были огромные душные цеха, с выщербленными асфальтовыми полами, грязными стенами, забитыми пылью окнами и высоченными потолками с висящими под ними мутными лампами. Уже в коридоре стоял такой шум, что Антошка почти не слышала, что говорит мастер, ведущий ее к цеху. Однако стоило отворить дверь, как показалось, будто звуковая волна вот-вот опрокинет ее и вынесет вон. Антошка зажмурилась, заткнула уши, а когда вновь открыла их, переносить шум стало чуть-чуть легче.
Она заранее знала, что работать ей придется в паре с пожилой ткачихой тетей Таней Игошиной, знавшей ее с рождения. Когда-то тетя Таня сама работала зарядчицей на подхвате у Антошкиной бабы Веры, поэтому отнеслась к ней по-родственному. Тете Тане оставалось всего несколько месяцев до пенсии, и она говорила о ней со страхом: «Прям не знаю, как я со своим-то буду? Щас на фабрику уйдешь, гори все ясным огнем, а на пенсии… Он пьет, а мне куда деваться?»
Муж тети Тани был запойным, в трезвом-то виде вредным и злым, а по пьяни буйным и опасным стариком. Она промучилась с ним всю жизнь, и Антошка в толк не могла взять, почему она с ним не разведется. Зато о работе тетя Таня говорила с гордостью. Вечером, перед Антошкиным первым рабочим днем, сидя у них в гостях за чаем с тортом, специально купленным матерью по этому торжественному случаю, тетя Таня рассказывала: «Оборудование у нас немецкое. Станочки заслуженные. Кое-какие еще Морозов до революции поставил, а большинство уже наши из Германии после войны привезли. Ты, Тош, главное, не боись. Все мы когда-то начинали. Первый день будет трудновато, а потом привыкнешь».
Но привыкать было ужасно трудно. Раньше ткачихи обслуживали от силы по сорок таких станков, и то это считалось рекордом. Сейчас, когда оборудование обветшало, молодых на фабрику нельзя было заманить никакими премиями, а начальство требовало увеличения плана, приходилось обслуживать по все сто. Чтобы выполнить план, ткачихи работали даже в обеденный перерыв. Подбегут к столу, откусят от бутерброда, глотнут из эмалированной кружки «чифирьку» и дальше бегут. Шум страшный, дышать нечем, станки, как механические чудовища, жрут шпули и рвут нить, работницы носятся между ними, как грешницы в аду, в котором надо все время повышать производительность труда и выполнять соцобязательства.