Уже через час Антошка так выдохлась, что даже представить себе не могла, что сможет отработать смену. Если бы не тетя Таня, которую было совестно подводить, она бы все бросила и опрометью убежала в лес или на реку, но, поскольку заменить ее было некем, она «через не могу» вся в мыле продолжала заряжать станки, не давая им простаивать.
Баба Вера когда-то говорила: «Глаза боятся – руки делают». Только теперь Антошка поняла, что она имела в виду. Где-то в середине смены до нее дошло, что надо отключить сознание и предоставить телу работать автоматически. Главное – не смотреть на часы и не думать о жизни снаружи. Если забыть о времени, то оно понесется вскачь, а если продолжать подгонять его, то будет ползти черепахой.
За день Антошка ни разу не присела. Всю дорогу до дому в ушах стоял шум станков. Добредя до материной кровати, она свалилась на нее, как подкошенная. Добудиться ее к ужину мать не смогла, и пришлось ей самой спать на Антошкиной раскладушке. Утром она с тревогой спросила: «Может, не пойдешь?», но Антошка упрямо мотнула головой: «Да не могу я людей подводить».
Мать взглянула ей прямо в глаза: «Делай как знаешь, но запомни – незаменимых людей нет. Своим ударным трудом ты никому ничего не докажешь, и никто тебе за него спасибо не скажет». Но Антошка никому, кроме себя, ничего доказывать не собиралась. Идя по утреннему холодку на фабрику, она ощущала поселившуюся в ней постороннюю силу, не дававшую отменить принятое решение. Упрямства в ней и раньше было хоть отбавляй, но если в спорте она хотела добиться результатов, научиться новым элементам, получить разряд, то здесь ей стремиться было не к чему – жила до пятнадцати лет без гипюровой кофты, и дальше проживет. Дело было не в деньгах и не в благодарности. Впервые в жизни Антошке хотелось победить жалость к себе, проверить свою выносливость и почувствовать себя наравне с женщинами, с которыми она прожила всю жизнь, но узнать их по-настоящему не удосужилась – тетки и тетки, склочные, малограмотные, горластые. Однако, поработав с ними всего один день, она поняла, что они-то и есть настоящие герои труда, только непризнанные, привыкшие воспринимать свою адскую работу как норму. Многие из них даже предпочитали ее семейной жизни, потому что проще иметь дело со станками, чем с пьющими мужьями и непослушными детьми.
За два месяца в Антошкиной жизни не случилось абсолютно ничего, кроме работы. Зато сама она стала легче и проще. Антошкины движения стали точными и расчетливыми, она навострилась молниеносно вязать узлы и, увидев вставший станок, уже не пробегала мимо, как раньше, а сама запускала его в работу. Тетя Таня хвалила ее, да и другие ткачихи стали относиться к ней как к своей, не стесняясь, рассказывали при ней анекдоты и ругали начальство.
По закону Антошка не имела права работать больше четырех часов в день, но, поскольку летом ткачихи стремились уйти в отпуск и латать дыры было некем, начальник цеха то и дело просил Антошку проработать не только лишнюю смену, но и выйти в ночную.
Мать жаловалась соседкам: «Исхудала, зеленая стала, как сопля на ножках. Эти сволочи эксплуатируют ребенка, ни премиальных, ни сверхсрочных не платят, а она, дурочка, не понимает, надрывается, горит на работе». Даже деньгам мать не радовалась, только молча отбирала их и прятала куда-то на черный день. Зато Антошка почувствовала себя теперь не хуже других. Два месяца она проработала, как автомат, не останавливаясь и не думая. Только в последнюю неделю сдалась и начала считать дни до окончания срока.
Школа должна была начаться через две недели. Пару дней Антошка отсыпалась, а на третий впервые за лето спустилась к реке. День был будний, народу на пляже было немного. Лежа на старом, во многих местах прожженном одеяле, Антошка рассеянно глядела на сонную реку, зацветшую вдоль берегов кувшинками и ряской, а в ушах все еще стучали станки, и мелькали перед глазами лица женщин в цеху.
На прощание они подарили ей кулек ирисок. Каждая хотела обнять и приободрить. Они наперебой уговаривали: «Возвращайся к нам, Антош, мы из тебя ударницу сделаем, во всех газетах твою фотографию напечатают». Антошка кивала, но точно знала – ноги ее больше на фабрике не будет. Она сама чувствовала, как работа изменила ее. Жизнь больше не казалась игрой, в которой что-то можно делать понарошку. Она твердо решила начать учиться так, чтобы после десятого класса поступить в институт и уехать в Москву, а о Люсинде вспоминала уже без прежней обиды. Вспоминая их осенние разговоры, Антошка в главном с ней теперь соглашалась: сила человека – его разум, и жить надо, не путаясь в силках обстоятельств, а подчиняя их своей воле.