За разговорами Антошка чуть не пропустила свою остановку. Внутри согрелась, но стоило оказаться на улице, как до костей опять прохватило холодом, а пока бежала до теть-Дусиного дома, ноги опять будто сковало ледяными колодками. На звонок дверь ей отворила Эмма Иосифовна.
– Здравствуй, Тонечка, а Евдокия Ильинична уехала.
У Антошки сердце оборвалось.
– Куда?
– Вчера телеграмму получила: кто-то из фронтовых подруг умер, так она с вечера, не помню, то ли в Подольск, то ли в Зарайск уехала.
– А когда вернется, не сказала?
Эмма Иосифовна пожала худенькими плечами.
– У тебя дело к ней?
– Да мать подарок передала.
– Ну так давай, я ей на кухонный стол поставлю.
Антошка хотела попросить Эмму Иосифовну пустить ее на полчасика погреться, и та наверняка не отказала бы, но в этот момент за спиной у нее что-то грохнуло, послышался сдавленный крик: «Эмма!», и она метнулась внутрь, по инерции захлопнув за собой дверь.
Сначала Антошка думала, что она тотчас же вернется, и несколько минут ждала перед захлопнувшейся дверью, но, поняв, что Эмме Иосифовне не до нее, спустилась на пол лестничного пролета к батарее и, греясь, стала соображать, к кому бы в гости напроситься. Если бы не мороз и не проклятые сапоги, не о чем было бы беспокоиться. Спокойно дождалась бы автобуса, доехала зайцем до лесу, погуляла бы, посидела на бережку. Что она, раньше так не делала? Но сейчас, когда каждый шаг давался ей с трудом, даже мысль об обратном пути казалась невыносимой. «Может, попросить у них пять копеек и какие-нибудь старые валенки до завтра?» – подумала она, вернулась к квартире и только хотела нажать на кнопку звонка, как дверь вдруг сама распахнулась, и Артур чуть не сбил ее с ног.
– Ты что, с ума сошел?
Он и сам оторопел.
– А тети Дуси дома нет!
Антошка сделала удивленные глаза:
– Да? Ну тогда я пошла.
Она кинулась вниз по лестнице и весь обратный путь до остановки себя ругала: «Ну чего я испугалась-то, съел бы он меня, что ли?» Добежав, она оглянулась проверить, не видно ли автобуса, но в двух шагах от себя заметила Артура. Сердце ее сначала ухнуло в пятки, а потом шарахнуло, видимо, куда-то в голову, так как, заметив, что пальто на нем распахнуто, а концы шарфа свисают из кармана, она не придумала ничего лучшего, чем крикнуть:
– А ну застегнись!
Он даже замер от удивления.
– Застегнись, говорю!
– Да мне не холодно.
– Ага, а сам дрожит, как цуцик. Хочешь все каникулы с температурой проваляться?
Артур покраснел, но, вынув шарф, принялся наматывать его на худую, оттого, казалось, слишком длинную шею, а Антошка, бдительно следя за его движениями, лихорадочно соображала, что бы еще сказать.
– Ты случайно не знаешь, какой в «Родине» фильм идет?
Артур оживился.
– «Золото Маккены», американский, двухсерийный, говорят – классный, я как раз туда еду.
– Я тоже собиралась, да вот деньги забыла, хотела у тетки стрельнуть, а ее, как назло, дома нет, – затараторила Антошка, хотя мысль про кино пришла ей в голову секунду назад.
– Поехали, я заплачу. Мне отец на каникулы десятку дал!
Ей хотелось взвизгнуть от радости, но, соблюдая приличия, она лишь пожала плечами:
– Ты не думай, я тебе потом отдам.
– А я и не думаю.
Про холод и боль в ногах Антошка забыла. Одна мысль стучала в висках: что бы еще такое сказать, чтоб не увязнуть снова в душном, как кошмар, молчании, но в этот миг из-за поворота выползла неуклюжая гусеница автобуса, народ на остановке забеспокоился, Антошка схватила Артура под руку, и вместе их втянуло в туго набитое автобусное нутро.
Он был на целую голову выше ее. Всю дорогу она простояла, уткнувшись лицом в колючий ворот его пальто. Убаюканная теплом и мерным покачиванием, она впала в блаженное полузабытье, озвученное микрофонными хрипами объявлявшего остановки водителя и воплями какой-то неуемной гражданки: «Товарищи, ну пройдите же кто-нибудь в середину! Нельзя же быть такими эгоистами!»
Никуда Антошке проходить не хотелось. Хотелось ехать и ехать, не ища новых тем для разговора, не боясь показаться глупой, нескромной, смешной, ехать, куда – неважно, прижавшись щекой к Артуровой груди, краем глаза любуясь конусом его подбородка, линией щеки, выбившимися из-под шапки черными прядями со светящейся сквозь них малиновой мочкой. Артур тоже не делал никаких попыток заговорить, а когда за мостом толпа начала редеть, не поспешил отодвинуться, так что Антошке самой пришлось напомнить себе о девичьей скромности и, незаметно сделав шаг назад, сказать: