В комнате было пусто, в воздухе еще не совсем развеялся сигаретный дым и запах недавнего застолья. Она так устала, что, стряхнув на пол шапку и пальто, бухнулась на материну кровать, морщась от боли, стянула сапоги и хотела передохнуть минуточку, но с размаху нырнула в теплые, пронизанные светом бирюзовые волны и с радостным изумлением подумала: «Море». Очнулась она, когда за стенкой у соседей голос диктора объявил: «Московское время десять часов». Уличный фонарь освещал комнату красноватым светом, стены и потолок облепили тюлевые тени. Мать куда-то запропастилась. Антошка с трудом поднялась, расстелила раскладушку и легла, надеясь сразу же вновь окунуться в сонное блаженство, но память уже раскручивала перед ее внутренним взором эпизоды минувшего дня, и, как в кино, она увидела себя и Артура, идущих по белому, будто на засвеченной кинопленке, городу. Ей нестерпимо захотелось, чтобы он оказался рядом, захотелось прижаться к нему всем телом. «Втюрилась», – услышала она злорадный, неожиданно донесшийся изнутри, незнакомый голос. Сердце ее забилось так, словно хотело пробить грудную клетку и выскочить наружу. Щеки запылали, тело заныло, радость и непонятная тревога слились в одно огромное чувство, которое стало так распирать ее, что она заметалась по раскладушке, то сбрасывая с себя одеяло, то вновь зарываясь в него с головой. «Так вот какая она, любовь-то», – пульсировало в голове. Изнемогая от ощущения, что Артур заполнил собой каждую клеточку ее тела, она ворочалась, стонала, всхлипывала, но при первом же звуке отворяемой матерью двери стихла и притворилась спящей.
Не включая света, та разделась, прокралась на цыпочках к кровати, задернула занавеску, скрипнула сеткой, пару раз зевнула и через несколько минут тяжко, как фабрика, задышала. Чтобы не разбудить ее, Антошка некоторое время лежала, не шелохнувшись, но скоро и сама соскользнула в сон.
Следующий день внешне ничем от других не отличался: проснулись обе поздно, за завтраком в халатах, неумытые и всклокоченные, смотрели «Утреннюю почту». Мать, как всегда, препиралась с ведущим.
– Здравствуйте, дорогие телезрители! – умильно улыбаясь, говорил он.
– Ну, здравствуй, Юра. Опять мне изменял вчера? Да и назюзюкался! Рожа-то вон опухла, как у хорька, – с напускной суровостью вторила ему мать.
– В редакцию приходят письма, где вы жалуетесь на холода и просите исполнять как можно больше песен о лете.
– Ты мне зубы-то не заговаривай. Отвечай, с кем шлялся вчера.
Обычно эти разговоры Антошку ужасно смешили, но сегодня каждая прожитая минута давалась ей с невероятным трудом. Слепо уставившись в экран, глазами, повернутыми внутрь, она видела Артура, читающего в электричке учебник физики, спешащего по перрону к метро, спускающегося вниз по эскалатору…
Прежде чем убежать на кухню щи варить на следующую неделю, мать в приказном порядке поставила Антошку к доске гладить еще на прошлой неделе выстиранное белье, и вопреки традиции та не возмутилась, потому что сегодня ей было не до споров. Ей очень важно было скрыть от матери все, что с ней вчера приключилось, при мысли, что та может обидно пошутить или назвать Артура «яврейчиком», ее в жар кидало. Он казался ей самым прекрасным человеком на свете, и она клялась себе, что и сама станет умней, красивей, начитанней.
День тянулся невыносимо долго. Вечером опять сидели перед телевизором, говорили мало, думали каждая о своем, только перед сном мать вдруг спросила: «Ты чой-то весь день такая квелая? Не заболела?» Антошка отрицательно мотнула головой, но покорно отсидела десять минут с градусником под мышкой.
Проснувшись в понедельник, вчерашней тяжести она не ощутила, будто с каждой прожитой минутой с плеч ее спадал груз ожидания. Позавтракав, она оделась потеплее и из дому выбежала пораньше с мыслью: «Кто эти автобусы разберет? Вдруг у них в депо получка, техосмотр или какая-нибудь внеочередная прививка от свинки?» Но волновалась она напрасно: автобус пришел, как по заказу, так что у кинотеатра она очутилась аж за целый час до назначенного срока.
Гулять было холодно. Чтобы скоротать время, она забежала в соседний универмаг. В сувенирном отделе поглазела на разные ненужные штучки: чернильницу «Кремль», чеканку «Парус», чугунного зайца в натуральную величину. «Интересно, – подумала, – что бы я сделала, если бы какой-нибудь дурак мне на день рожденья такого вот зайца подарил?» Сначала ей пришло в голову использовать его в качестве груза капусту квасить, но потом из сочувствия к скульптору (жалко ведь, лепил человек, старался) она решила, так и быть, поставить его на книжную полку.
В музыкальном гоняли «Песняров». Пластинку заело, уныло и монотонно по отделу катилось: «Александри-ри-ри-ри…», но вот ее сменили, и ласковый голос то ли Олега Анофриева, то ли Эдуарда Хиля запел: