Призрачно все в этом мире бушующем,
Есть только миг, за него и держись,
Есть только миг между прошлым и будущим,
Именно он называется жизнь.
Песню эту Антошка слышала и раньше, но сегодня слова, казалось, входили в самое сердце. Ей стало так хорошо, что захотелось смеяться, петь и кружиться, не обращая внимания ни на сплетничавших у кассы продавщиц, ни на дядьку в барашковой шапке, копавшегося в стопке с нотами. Казалось, кто-то очень умный написал эту песню специально для нее, и, замирая от восторга, она слушала ее, представляя себя звездой, для которой вся жизнь была как один ослепительный миг.
В отделе игрушек был учет. Она забрела было в галантерейный, но стоящая там за прилавком крашеная мохеровая продавщица встретила ее взглядом, полным такого безграничного презрения, что Антошку оттуда как ветром сдуло. Ровно в час она выглянула на улицу, думая, что Артур уже стоит перед кинотеатром, но никого не увидела. Тогда она решила еще минут десять послоняться по отделу посуды, чтобы он не подумал, когда приедет, что она прибежала на свидание раньше его, но вдруг ее будто током, дернуло: «Он же в вестибюле! На улице-то холодно!» Она кинулась вон, перебегая дорогу, чуть не угодила под грузовик, но и в вестибюле не было ни души.
«Ничего страшного, с кем не бывает, – подумала она. – Сама-то я вечно опаздываю». Рядом с батареей было тепло, спешить было некуда, до начала сеанса оставалась еще куча времени. «Придет, никуда не денется. Не мог же он забыть?» – уговаривала она себя, предвкушая ослепительный миг, когда Артур наконец появится. Но за полчаса до сеанса, когда народ к кассе валом повалил, спокойствие ее рухнуло, она стала выбегать на улицу, жадно всматриваться в идущие от остановки группы, возвращаться назад и вновь занимать очередь в кассу.
Артур не приехал ни к началу сеанса, ни через час после него. Помертвев, она стояла у входа, хотя давно уже поняла, что дольше ждать бессмысленно. «Ну и черт с ним, – наконец сказала она себе, – у меня тоже гордость имеется». Она сердито зашагала к остановке, но когда подошел автобус, идущий в сторону Артурова дома, вскочила в него и всю дорогу уговаривала себя, что ничего страшного не произойдет, если она, как настоящий друг, приедет его проведать, ведь наверняка же он заболел.
Несколько минут ей пришлось простоять перед дверью, чтобы перевести дыхание. Сердце колотилось, как перед экзаменом. На звонок дверь опять отворила Эмма Иосифовна.
– Здравствуй, Тонечка, а Евдокия Ильинична еще не вернулась.
– А я не к ней. Артур дома?
– А зачем он тебе?
– Мне поговорить с ним нужно.
– Он заболел…
– Мне только на минуточку.
Из коридора послышался Артуров голос.
– Ма, кто там?
– Это ко мне, соседка – сказала Эмма Иосифовна, прикрывая дверь.
– Артур, это я! – крикнула Антошка.
Эмма Иосифовна попыталась совсем закрыть дверь, но Антошка подставила ногу и докричала:
– Я тебя не дождалась и приехала, а меня к тебе не пускают…
Эмма Иосифовна повысила голос.
– Арик, немедленно в постель, помнишь, о чем мы с тобой вчера говорили?
Антошка надеялась, что он не послушается и подойдет или хотя бы еще что-нибудь скажет, но он молчал.
– Понимаете, – попыталась она все сама объяснить, – мы с Артуром позавчера договорились в кино пойти, я его два часа ждала, а он так и не приехал.
– Ну зачем же было так долго ждать? Никто тебя не просил.
– А что же мне теперь делать? – чуть не плача, спросила Антошка.
– Как что? Домой идти.
– Но нам же с ним надо договориться…
– Тонечка, – перебила ее Эмма Иосифовна, – я тебя очень прошу, не усложняй ситуацию. Не надо вам с ним ни о чем договариваться. Артуру в этом году в институт поступать. Если он не поступит, его в армию заберут. Ему сейчас не о развлечениях, а о физике с математикой думать надо. Ты ведь умная девочка, сама все понимаешь.
– Нет, не понимаю! – с ненавистью выкрикнула Антошка и, не простившись, кинулась вниз по лестнице.
Пока до остановки бежала и автобус ждала, еще надеялась, что Артуру все же удастся прорваться через материнский заслон: думала, может, он догонит ее или хотя бы записку в форточку выбросит. Она не сводила глаз с его окон, но шторы были плотно задернуты и не шевелились. Она чувствовала себя оскорбленной, ограбленной. Счастье, всего пару часов назад казавшееся таким возможным, исчезло, будто его у нее украли. Она пыталась уговорить себя, что ничего непоправимого не случилось: ну, заболел человек, и мать к нему никого не пускает, но в глубине души понимала, что ничего поправить уже нельзя. Она ругала себя за то, что сунулась не вовремя и все сама испортила, Артура за то, что он прятался за материной спиной и, как трус, слова не вымолвил, хотя, если логически рассудить, что ему было с ней – драться, что ли? В конце концов все ее негодование сосредоточилось на Эмме Иосифовне. «Еврейка, – думала она, – это она запретила ему со мной встречаться, и за что она меня так ненавидит?» От этих мыслей на душе у нее стало еще гаже. Слезы душили, она изо всех сил пыталась сдерживаться, но когда в автобусе плюхнувшаяся рядом с ней на сиденье тетка вдруг спросила: «Что, доча, беда кака стряслась?», она буркнула: «Голова болит» – и разревелась так, что уняться не могла аж до самого материного возвращения.