Увидев ее распухшее лицо, та с порога спросила:
– Почему рыдаем?
Антошка попыталась увильнуть:
– Голова болит.
– Не врать, – прикрикнула мать, – хуже будет.
Зная ее характер, Антошка решила не запираться и сразу же все выложить. Все равно ведь та не отстанет, пока всего из нее не выудит. Выслушав ее, мать почему-то развеселилась:
– Нашла из-за чего рыдать. Я-то думала, и впрямь кто обидел.
– А ты думаешь не обидно? Все было так хорошо, я думала, мы с Артуром теперь дружить будем, а он – трус, мамочки испугался!
– Да разве это обида?
– Ну как ты не понимаешь, – начала было Антошка, но мать перебила:
– Да все я понимаю, обидно, когда живот растет, а хахаль с твоей лучшей подругой любовь крутит. Вот это обидно! А твоя обида – тьфу, растереть и забыть! Если, конечно, не врешь и ничего у вас с ним посерьезнее не было.
Антошка задохнулась от возмущения:
– Мам, да как ты смеешь?
– А что? Ты у меня в животе аккурат в девятом классе и завелась, а в десятый не пустили, сказали: «Дочь ваша учебному процессу помешает». Вот и Кукуева мамаша так решила!
Антошка улыбнулась, мать вытерла ей слезы и обняла.
– Не горюй, это все пока еще семечки. Если б в жизни одни такие обиды случались, можно было бы держать хвост морковкой. Спорим, через неделю ты про этого своего, как его, и думать забудешь, а на его место с десяток еще лучше набежит.
– Что-то они раньше не набегали.
– Значит, раньше время не пришло, а теперь – увидишь. Ты, главное, к тетке пока не езди. Не унижайся, да и ее в это дело не впутывай. Ей с ними жить.
После разговора с матерью Антошке полегчало. Странный она все же человек. Иной раз с порога в зубы, и вся любовь, а иной раз и приголубит, и утешит, как маленькую. Этот вечер они прожили душа в душу. Дружно начистили картошки, нажарили ее с салом, запили чайком с шоколадными конфетами. Перед тем как скомандовать отбой, мать голосом бабы Веры сказала: «Ничо, девка, просписся, а утро вечера мудренее». И точно. Утром Антошка проснулась будто на другом берегу от своих вчерашних обид, а чтобы окончательно выбросить Артура из головы, весь день не давала себе присесть: полы мыла, пыль вытирала, завалы шмотья в шифоньере разбирала, а если перед внутренним взором вдруг непрошено возникало его лицо, она шикала на него: «Брысь», и оно меркло, а судорога, сжимавшая сердце, отпускала. В сумерках в стекло пульнули снежком, и, вся озарившись надеждой, что это Артур, она метнулась занавеску отдергивать, но за окном стоял Мишка.
– Спятил, – крикнула она ему в форточку.
– Пойдем в кино, – попросил он.
– Ты как узнал, где я живу-то?
– Из агентурных донесений. Ну так пойдем?
– Не пойду я никуда, – отрезала она и хотела было захлопнуть форточку, но он схватил ее за руку.
– А на танцы?
– Мать не пустит.
– А на каток?
– Да у меня и коньков-то нет.
– А мы напрокат возьмем. Пошли, а?
Антошка отрицательно замотала головой, но вдруг подумала: «Что я, в самом деле, нанималась все каникулы дома сидеть?»
Он ждал ее с час, если не дольше. В глубине души она надеялась, что, выйдя на крыльцо, уже не застанет его, но стоило открыть дверь, как он сграбастал ее и ну обнимать.
– Пусти, медведь, – отбивалась она.
Он отпустил, но, когда через несколько шагов осторожно взял ее под руку, высвобождаться она не стала, подумав: «Ну и пусть. Не один, так другой. Что мне, жалко, что ли?»
До стадиона было недалеко. Уже от барака была слышна музыка. Вход освещали прожекторы, у входа толпилась чуть ли не вся Антошкина школа. Она представила себя на льду, легкую, как перышко, и почувствовала, что внутри очнулась, казалось, навсегда умершая вчера радость. У дверей в пункт проката они столкнулись с пацанами из ее класса, и сосед по парте Витька Коробов, увидев ее под руку с каким-то незнакомым парнем, присвистнул: