– Петрова, член редколлегии, а что себе позволяет.
– Это что за шкет? – с угрозой спросил Мишка.
– Да так, дурак один. Не обращай внимания.
Ей хотелось поскорее переобуться и выбежать на лед, но, встав на коньки, она поняла, что даже стоять на них без опоры не может. В детстве она каталась на «снегурках», потом пару раз ей посчастливилось покататься на фигурных коньках, которые ей одалживала Люська Старикова, но в прокате фигурных не выдавали, там были лишь простые, с короткими ботинками, в которых с непривычки ноги ходили ходуном. Мысль, что она запросто может сейчас снова переобуться, а Мишке сказать, что кататься раздумала, конечно, мелькнула в голове, но почему-то все же, краснея, она вышла из раздевалки и заковыляла к выходу на лед.
– Ты в первый раз, что ли? – разочарованно спросил Мишка.
– В третий. Ты иди катайся, я как-нибудь у бортика перекантуюсь.
Демонстрируя класс, он широко разбежался и исчез в толпе. Мимо с криком «Эй, пехота!» промчался Коробов. В центре девчонки из секции фигурного катания, задирая ноги, кружились, как заводные волчки. Антошке тоже хотелось вот так же легко кружиться, но стоило на мгновение оторваться от бортика, как лед уходил из-под ног, и в панике она снова хваталась за него. Ноги ее болели, нос замерз, щеки горели то ли от мороза, то ли от стыда. Она боролась с желанием разуться и в одних носках быстренько добежать до выхода, но битый час еще промучилась в компании таких же недотеп, как и она сама. «Ну его к лешему, пусть себе катается, а я домой пойду», – наконец решила она и заспешила к выходу, но, уже почти добравшись до него, услышала по радио ту самую песню, которую вчера слушала в универмаге. Ей стало так горько, что, забыв про бортик, она шагнула к деревянному настилу, но поскользнулась и грохнулась, да так, что от боли в глазах потемнело. Откуда ни возьмись подкатил Мишка, подхватил под руки. Она взвыла:
– Дурак, больно же!
– Ничего, щас посидишь, и все пройдет.
Он довел ее до ближайшей скамейки, сел рядом, вынул из кармана четвертинку.
– Хлебни, полегчает.
Вообще-то водку она на дух не переносила, но было так больно, а тут еще песня эта… Антошка глотнула, и всю ее передернуло.
– Фу, гадость!
– Что ж ты не предупредила, что кататься-то не умеешь?
– Да я и сама не знала.
Он обнял ее.
– Эх ты, кулема!
– Я домой пойду, а то холодно, – отстранилась она.
– Как же ты пойдешь?
– Да как-нибудь допрыгаю.
– Нет уж, – возразил он, – со мной пришла, со мной и уйдешь.
Он довел ее до женской раздевалки, а когда через несколько минут она появилась, прыгая на одной ножке, подхватил на руки и понес к выходу.
– С ума сошел, я тяжелая! – закричала она.
Но он широко улыбнулся.
– Своя ноша не тянет.
У входа они столкнулись с ее одноклассницами, закадычными подружками Наташкой Воробьевой и Ленкой Клочихиной. Незаметные, маленькие, они всегда ходили парой, и никто никогда их по имени не называл, а только по кличке «клопы». Увидев Антошку на руках у какого-то парня, они сначала окаменели, но потом одна все же догадалась спросить:
– Петрова, ты чо это?
– А ну разойдись! – прикрикнул на них Мишка, – путается тут под ногами мелюзга всякая.
«Клопы» разлетелись в разные стороны, но вслед смотрели долго и с восхищением.
Первую часть пути Мишка нес Антошку играючи, но около школы выдохся.
– Миш, пусти меня. Я как-нибудь сама дойду, – просила она.
– Донесу, не бойсь, только вот перекур устроим.
Он усадил ее на поваленное дерево, плюхнулся рядом, отхлебнул из четвертинки, закурил. Он явно чувствовал себя героем. Прежде чем снова тронуться в путь, он изловчился и поцеловал ее прямо в губы. Антошку так еще никто не целовал. От Мишки пахло табаком и водкой, губы были мокрые и холодные. Ей стало противно, но вместе с тем тело ее отозвалось на поцелуй такой сладкой истомой, что, испугавшись, она с силой оттолкнула его и, вытерев губы варежкой, сказала: «Дурак!»
До дому добрались без приключений, но, когда, отворив без стука дверь, Мишка внес ее в комнату, мать схватилась за сердце и побелевшими губами спросила:
– Под машину попала?
– Да нет, ногу на катке подвернула, – поспешила успокоить ее Антошка.
– До свадьбы заживет! – подмигнул Мишка, как обеим показалось, с намеком и, усадив Антошку на кровать, начал было прощаться, но мать запротестовала:
– Куда ж идти? Время детское! Надо отметить знакомство как следует.
Упираться он не стал, с аппетитом наворачивал материны котлеты, попутно отвечая на ее расспросы о родителях, братьях-сестрах, техникуме. Антошка от ужина отказалась. То ли от водки, то ли от усталости ее подташнивало, нога болела, участия в беседе она не принимала, казалось, те двое за столом так увлеклись друг другом, что о ней и думать забыли, но, как только мать выбежала на кухню чайник ставить, Мишка подсел к ней на кровать и снова поцеловал. На сей раз он просто впился в нее губами. Она заколошматила его кулаками по спине, он отпустил, но по-хозяйски предупредил: «Моя будешь».