Остаток каникул она провела в постели. Мишка приходил каждый вечер, приносил конфеты, оставался ужинать, смешил мать анекдотами, уходил, лишь когда та говорила:
– Все, жених, пора и честь знать.
Антошке его приходы были не в радость. Стоило ему появиться, как ей начинало казаться, будто из комнаты весь воздух выкачали. Мать с ним освоилась, даже в магазин посылала, но однажды после его ухода спросила:
– Ты чего это при нем из себя мертвую царевну строишь? Хороший ведь парень, влюблен по уши и красивый. Говорила я, что к тебе теперь женихи валом повалят.
– Да надоел он мне хуже горькой редьки, – вспылила Антошка, – Артур в тыщу раз лучше.
Мать нахмурилась.
– Лучше-то лучше, да не про твою честь.
Пока лежала с больной ногой, перечитала «Евгения Онегина». В восьмом классе они его уже в школе проходили, но сейчас читать было в тысячу раз интереснее. Только вот между строк почему-то все время Артур мерещился, а сердце щемило так, что стало ясно – любовь никуда не делась, а только, оглушенная, притихла и теперь болела внутри.
Однажды, заметив, как с Мишкиным уходом Антошка вся преобразилась, мать сурово сказала:
– Не нравится он тебе, нечего и голову морочить. Девок кругом полно, а ему в мае в армию идти.
Антошка твердо решила объясниться с ним в первый же учебный день, но после уроков он встретил ее в школьном дворе, властно взял портфель из рук, около дома сказал, что после тренировки забежит.
– Не приходи. У меня домашней работы много, – глядя мимо, попросила она.
– Тогда я тебя завтра у школы встречу.
– Не надо.
– Нет, надо, – отрезал он и, перекинув спортивную сумку через плечо, твердо зашагал к стадиону.
На следующий день на большой перемене, чтобы не толкаться в школьном буфете, они с Люськой Стариковой побежали в пристанционную «Пельмешку». Там как всегда было смрадно, шумно, людно. К прилавку стояла длиннющая очередь, на химию они опоздали, так что и вообще решили ее прогулять. Люська жадно всматривалась в Антошкино лицо, но никаких изменений в нем не находила, хотя «клопы» уже по всей школе разнесли, что ее какой-то парень с катка на руках выносил, потому что она от него залетела.
Съев по паре непропеченных, но все равно ужас каких вкусных беляшей с блямбочками переперченного мяса, они вернулись в класс к началу контрошки по математике. Алевтина Ивановна раздала листочки, Антошка надписала свой и хотела приступить к решению первой задачи, как вдруг услышала, что внутри у нее неприлично громко забурлило, и в ту же секунду задохнулась от боли, будто кто-то изо всех сил ударил ее ногой под дых.Она подняла руку. Алевтина Ивановна долго не обращала внимания, а потом недовольно спросила:
– Ну что тебе?
– Можно выйти?
– Куда это?
Глядя в пол, Антошка шепнула.
– В туалет.
– А что ты на перемене делала?
Антошка умоляюще глянула ей прямо в глаза.
– Иди, – разрешила та брезгливо, – но имей в виду: оценку тебе я автоматически на балл снижаю.
Антошка пулей вылетела из класса и почти весь урок простояла, согнувшись над унитазом – ее будто всю наизнанку выворачивало. Вернулась она к концу урока, бледная, с черными кругами вокруг глаз.
– Что с тобой? – подозрительно спросила Алевтина Ивановна.
Антошка подошла к ней и торопливым шепотом стала объяснять, что, мол, тошнит ее, и нельзя ли контрольную завтра после уроков написать, но та возмутилась:
– Да тебя всегда на математике тошнит!
Зазвонил звонок, кое-кто повскакал с мест, Алевтина Ивановна прикрикнула:
– Сидите! Каждый, кто работу закончит, положит ее ко мне на стол и может быть свободен, а тебя, Петрова, я лично не отпускаю.
Не поднимая глаз, Коробов громко, на весь класс, заканючил:
– Пустите ее, Алевтина Ивановна, а то у нее скоро будет маленький.
Класс грохнул, математичка испуганно вздернула выщипанные бровки, а Антошка, подскочив к Коробову, влепила ему такую сокрушительную затрещину, что чуть руку себе не отшибла. Схватив портфель, она выбежала в коридор, к горлу опять толчками подступала рвота, но к девчачьему туалету было не подступиться. Она бросилась в раздевалку, застегивая на бегу пальто, выскочила на крыльцо, но с размаху напоролась взглядом на Мишку. Сидя на том самом поваленном дереве, он прикуривал и потому не заметил ее.