Юркнув внутрь, она лихорадочно стала соображать, что же ей теперь делать. Улизнуть из школы можно было только через заднюю дверь, которая всегда была заперта, а ключи хранились у завхоза. Дядька он был не злой, но, как бывший сверхсрочник, на все просьбы начальства отвечал: «Рад стараться», а на просьбы всех остальных: «Никак нет!»
– Петр Кузьмич, миленький, выпусти меня через заднюю дверь, а то за мной дурак один бегает, прям не знаю, как отвадить, – попросила она, постучавшись к нему в каптерку.
– Никак нет!
– Ну пожалуйста!
Она глянула на него такими умоляющими глазами, что неожиданно для себя он согласился.
– Так и быть, коза-дереза, пойдем. Только заруби себе на носу – первый и последний раз тебе доброе дело делаю, а то знаю я вас, на шею сядете и ножки свесите, а Петр Кузьмич потом отвечай по всей строгости закона.
Он ввел ее в заставленные гремучими ведрами, пропахшие тухлыми тряпками сени, долго возился, отыскивая ключ от входной двери, в нетерпении она приплясывала у него за спиной, а когда вырвалась наконец в сад, припустила по сугробам к дырке в заборе и всю дорогу до дому неслась без продыху. Вбежав в комнату, она заперлась на ключ, задернула шторы и только было склонилась над помойным ведром, как в окно застучали. Мишка! Она сжалась в комок. Не хватало еще, чтобы в щелочку он разглядел, как она стоит на карачках перед помойным ведром. Внезапно стук оборвался, не успела она вздохнуть с облегчением, как он с новой силой возобновился, но уже в дверь.
– Тонь, открой. Я знаю, что ты дома. Я же ваших пацанов встретил. Они сказали, что ты раньше всех домой убежала.
Антошка затаила дыхание. Сейчас ее от Мишки отделяло всего несколько сантиметров.
– Открой, я на минуточку. Мне тебе только кое-что сказать надо.
Антошка зажала себе рот обеими ладонями. «Черт бы тебя побрал, – подумала, – навязался ты на мою голову». Казалось, ее вот-вот разорвет на части, а Мишка, вплотную прижавшись к двери, сказал:
– Тонь, я люблю тебя. Слышишь? Я хочу, чтоб ты со мной была. Как невеста, понимаешь?
Она понимала, что долго так не продержится, и из последних сил крикнула ему:
– А я тебя терпеть не могу. Никогда больше не приходи. Понял?
Тут Мишка так крепко пнул ногой дверь, что она испугалась, что та попросту слетит с петель.
– А кого же ты любишь? Еврея своего? – изменившимся голосом спросил он.
– Да хоть бы и его!
Он помолчал и вдруг сказал:
– А между прочим, это мы с Андрейкой ему тогда так накостыляли, что он о тебе и думать забыл.
Потрясенная, Антошка спросила:
– Когда?
– А когда вы с ним в кино-то ходили. Мы его вечером у подъезда подкараулили и…
– Сволочи!
– А он еврей! А ты с ним якшаться будешь, тоже еврейкой станешь. Только я этого не допущу. Если хоть раз тебя вместе с ним увижу – урою, поняла?
– Я тебя, козел, сама щас урою, – крикнула она в бешенстве и приготовилась в тот миг, когда он взломает дверь, огреть его по лбу помойным ведром, но он лишь сказал: «Посмотрим», еще раз пнул дверь ногой, и в коридоре послышались его удаляющиеся шаги.
Больше он к ней не подходил, крейсировал на дистанции, но приблизиться не решался. Только в конце мая вдруг постучал в дверь и вошел бритый под ноль.
– Забирают меня. Приходи завтра на проводы, – попросил он, кладя перед ней на столовую клеенку бумажку с адресом.
Антошка хмуро кивнула, но на проводы не пошла. Еще чего! Так она его и простила!
Летом мать на три месяца отправила ее к подруге на Украину в колхозе подрабатывать. Лишь по возвращении Антошка узнала, что в медицинский Артура не приняли, и год перед армией он проучится в местном медучилище. «Побледнел весь беднай, лица на ем нет, – сокрушалась тетя Дуся, – а старший-то Кукуев все кричит про антисемитизму какую-то, все грозит кудай-то подать на выезд». Антошке ужасно хотелось повидать Артура, но гордость, обида, страх снова быть отвергнутой удерживали ее. Она училась теперь в десятом классе, твердо решила окончить его на круглые четверки и поступить в какой-нибудь институт – какой, неважно, лишь бы в Москву и конкурс поменьше. Ей казалось, что, когда она поступит в институт, Эмма Иосифовна уже не будет против того, чтобы Артур с ней встречался, но в апреле тетя Дуся приехала, вся трясясь:
– Уезжают мои явреи-то. В Израиль! Одну меня старуху бросают, предатели!
Антошка остолбенела.
– Как это?
– Уже и мебель всю продали, и с работы со скандалом уволились. Уезжают, на будущей неделе, в четверг. Прям что делать, ума не приложу.
Несколько дней Антошка ходила как в бреду. Она не видела Артура уже больше года, но, пока знала, что он где-то рядом, на что-то надеялась. Мысль, что он попросту может исчезнуть из ее жизни, в голове не умещалась. В среду она наконец решилась и поехала к нему. Из квартиры на лестничную клетку доносился праздничный шум и музыка. Дверь на звонок отворил сам Артур.