Я стирала и надевала это платье много раз, но на подоле все равно остались пятна от травы — Джек, погружаясь в меня, втаптывал белую ткань каблуками в землю. Едва различимые, эти пятна все же остались на платье. Нужно было попробовать вывести их каким-нибудь специальным средством.
Моим первым желанием после того, как я упрятала это болезненное воспоминание назад, под слой льда, было надеть что-нибудь другое. Но такой поступок лишь подтверждал бы, что я по-прежнему зависела от Джека и не способна к обороне. А потом я подумала: к черту все это — и не стала переодеваться. «Нет, ни за что, больше никогда, — обратилась я к своему отражению в зеркале, с каждым словом проводя щеткой по волосам, — ни в коем случае, никогда в жизни». А потом увидела в зеркале нечто настолько жестокое, убийственно безжалостное, что не смогла отвести взгляд. Под белой тканью появились новые тени: мое собственное тело, обыкновенные груди, когда-то бывшие лишь намеком, сейчас заявляли о себе выпуклостями сосков. Раньше я не замечала их под платьем. А потом мне открылась истина. Жестоко, не правда ли? Конечно, ведь в прошлом году я была беременна. Никакое специальное средство не поможет мне избавиться от этих пятен — плодородных теней, манящих, как пара порочных путеводных огней. Притворство служило защитой, но лишь до определенного момента.
Прочь из комнаты и от отражения в зеркале — я ринулась вниз по лестнице, будто можно было забыть всю эту омерзительную сцену. В холле я швырнула щетку для волос, она ударилась о входную дверь и с треском — я получила удовольствие — раскололась на две части. Теперь я почувствовала себя лучше. И к тому моменту, когда вышла в сад под лучи солнца, уже почти обрела привычное спокойствие. В саду я остановилась, будто впервые разглядев заросли: переросшие, смешавшиеся друг с другом и неухоженные растения — аналогия слишком горькая, чтобы над ней задуматься. Я быстро пробралась через проем в изгороди в четкий и ухоженный мир Дарреллов. Мне казалось, я должна закричать, сорвать платье и, обнаженная, в судорогах рухнуть на газон, но нет — оказалось, я тоже могла играть роль. Я подставила Джеральдине щеку для поцелуя, и, как послушного ягненка, меня провели в патио и усадили на стульчик за аккуратный стол. Цивилизацию олицетворяла стопка воскресных газет. Фред в потрепанной соломенной шляпе и мешковатом льняном пиджаке уже сидел в патио. На Джеральдине была длинная индийская юбка персикового цвета и блуза с оборками. Ансамбль венчал огромный диск из соломы цвета меда, укрывавший ее замечательные глаза от солнца. Сцена была настолько чеховская, что я почувствовала необходимость сказать что-нибудь при появлении хозяйки, но не смогла ничего придумать. И все же эта мысль показалась мне забавной и помогла справиться с зарождающейся истерикой. Джеральдина склонила голову набок, отчего, как всегда, стала похожа на птицу, и посмотрела на меня.
— Что ж, — произнесла она, — ты неплохо загорела. Замечательно выглядишь, моя дорогая. Даже можно не спрашивать, как твои дела. — Она повернулась к мужу: — Фред, Джоан уже здесь. Как там твои напитки?
— Все готово. — Фред поднялся и наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку. — Побудьте здесь, а я схожу за подносом.
И направился в дом.
Джеральдина плюхнулась на стоящий рядом стул и, немного склонившись ко мне, прошептала:
— Что бы он ни принес, скажи спасибо и попробуй. Если это будет совсем отвратительно, просто выплесни в сад, когда он отвернется. Я поступаю именно так. — Она подмигнула мне. — Иногда у него получается неплохо, но, бывает, выпьешь больше одного стакана, и мысли потом уже не собрать.
— Сейчас это как раз то, что мне нужно, — призналась я.
Она посмотрела на меня, размышляя над этими словами, и сжала мою руку.
— Что ж, тогда ты оказалась в нужном месте.
— Спасибо, — ответила я абсолютно искренне.