Извини, что Ф. потревожил тебя. Сейчас он немного предрасположен к браваде, или, может быть, я имею в виду бахвальство? Он репетирует пьесу «Кориолан». Похоже, вживается в роль и вполне может устремиться туда, куда боятся летать ангелы. Боюсь, он просто не подумал, что может быть нежеланным гостем.
Прости. Прости.
Я позвонила ей и попросила не волноваться.
— Джоан, мне кажется, ты произвела сильное впечатление на нашу суперзвезду.
На другом конце провода я сморщилась:
— Да, что ж, и он на меня произвел сильное впечатление…
— Он заставил Фреда перерыть весь дом в поисках антологий поэзии. Сказал, ты цитировала ему Элиота.
Я снова сморщилась.
— Да, — сказала я, — боюсь, я что-то такое делала. Возможно, я слишком много выпила, наверное…
(Возможно? Наверное? Спокойнее, спокойнее.)
— А мы разве нет? — заметила Джеральдина. — Не переживай, это в счет Нового года. — Она помолчала, а потом осторожно Добавила: — Было бы приятно иногда тебя видеть. Я имею в виду, проводить вместе время. Я позвоню.
Но я не дала определенного ответа. Она поняла намек и не настаивала. Я открыла рот, чтобы попрощаться, но вместо этого у меня вырвалось:
— И когда премьера пьесы?
— Какой пьесы, дорогая?
— Извини, ты, по-моему, сказала «Кориолан»?
— Ах да… Думаю, не раньше, чем через пару месяцев. Знаешь что, мы достанем билеты на премьеру и, если захочешь, пригласим тебя.
— Возможно, — сказала я, — я не очень хорошо ее знаю.
— Да и мы не знали до прошлой ночи. Но Финбар прочитал нам в саду один или два самых важных монолога. Он был очень хорош, просто дух захватывало… Я бы, конечно, не стала ему об этом говорить, обойдется. В Финбаре, несомненно, есть нечто, чем бы это ни было…
— Да, — сказала я, — не сомневаюсь…
— У тебя скоро начинаются занятия в школе, да?
— На следующей неделе, это не радует.
— Тогда постарайся пока хорошенько отдохнуть. Мы больше не побеспокоим тебя. Мне действительно очень жаль.
Я отправилась оттирать с ковра пятна шоколада. Ничто так не мешает полету фантазии, как немного домашней работы. Поставила бутылку из-под водки на видное место как напоминание о собственном глупом поведении. Жизнь — в одиночестве — продолжалась.
Пару дней спустя позвонил Джек, и на этот раз я была наилучшим образом готова к разговору.
— Джоан, я считаю, что нам с тобой обязательно нужно поговорить.
— Какой в этом смысл?
— Обсудить наше будущее.
— Мое будущее — это мое личное дело, а твое меня не интересует.
— Мне кажется, ты все еще не оправилась от потери своего ребенка.
(Моего ребенка. Значит, не его? Интересное, однако, смещение акцентов…)
— Что? Что тебе кажется?
— Это абсолютно нормально. И вполне естественно, что после такого стресса за успокоением ты обращаешься к женщине.
А я это уже забыла…
— Понимаешь, — продолжал он в успокаивающей манере, будто мужчина-гинеколог, рассказывающий о менопаузе, — ты предпочитаешь свой пол, потому что он не представляет для тебя угрозы. Ты не могла бы от нее забеременеть и снова пережить эту боль.
— Именно так, Джек. — С точки зрения биологии.
— Ну что, когда же мы можем встретиться и поговорить?
Сдержанно я произнесла:
— Джек, помнишь цветы, которые я принесла в квартиру твоей ирландки, когда пришла встретиться с тобой, примерно год назад?
Он очень удивился, но внимательно обдумал мой вопрос. Ведь в нем могла быть разгадка.
— Да, смутно… Думаю, да. Красные.
— Правильно. Ты сохранил хоть один из них?
— Сохранил?
— Да, знаешь, цветы можно засушить между страницами книги, чтобы сохранить как память?
— Э-э, нет, нет, не думаю…
— И я не поступила так с хризантемами. Прощай.
Он перезвонил.
Однажды один из кинокритиков так написал о нем: «Нравится вам это или нет, Джек Баттрем является сегодня одним из самых упорных молодых режиссеров».
— Джек, — сказала я, устав от разговоров, — извини, что я пыталась отомстить тебе, рассказав о своей беременности. (Сейчас я уже могла спокойно говорить о ней — просто как о беременности, а не о ребенке, моем ребенке, — в любом случае только к лучшему, что он не родился.) Я вела себя ужасно и стыжусь этого. Но, пожалуйста, поверь мне, я не переживаю шок. (Я уже собиралась признаться, что любовница-лесбиянка была всего лишь плодом моего воображения, но сдержалась. С одной стороны, это был очень подходящий способ остановить его поползновения, а с другой — моя сексуальная жизнь, какой бы она ни была, не имела к нему никакого отношения.) Я просто больше не люблю тебя, ни капли. Вот и все, мне больше нечего сказать. Я не люблю тебя и больше не хочу тебя видеть. Ради Бога, ты мне даже не нравишься. Пожалуйста, оставь меня в покое.