Томные гуляния под ручку по саду, будто с новым редким аксессуаром, после четверти часа и не собирались закругляться.
Знакомством с «нужными людьми» и не пахло.
Вера едва не отдала Богу душу, пока знакомила Тьяго с отцом. Ее плечи, ссутулились больше обычного, глаза постоянно были опущены вниз, будто она что-то искала в густом, коротком газоне. Наверное, свою смелость.
Нужно было спасать положение.
- Я в жизни не ел ничего вкуснее. Что это? - Моллюски. Тьяго на глазах побледнел и перед глазами промелькнули скользкие, противные комки слизи, на которых он в волю насмотрелся на рыбном рынке, когда подрабатывал чистильщиком.
Рвотный позыв удалось сдержать, но тарелка с едой аккуратно была отставлена в сторону.
- Да, с изощрениями Николо, нужна многолетняя практика. - Это кто? - Это наш повар-гений, он же кулинарный садист... - Не хотел никого оскорбить, просто... - Нет-нет, он и правда имеет склонность к тому чтобы помучить моих родителей. Его невозможно заставить приготовить, что-либо по желанию со стороны. Наоборот, это всем нам приходится подстраиваться под настроение Равалетти. Не знаю, как сложилась такая ситуация, но попытки переломить данность, всегда заканчивались стопками ненужных заявлений с просьбой произвести расчет. Тьяго понял, что был профаном даже в такой мелочи, как еда. Оказывается, недостаточно, было одного вкуса и понятного разделения на съедобное и отвратное. Находились люди, которые давно преступили черту характерную для «бесившихся с жира», где следующий круг сомнительного ада богачей подразумевал диктатуру со стороны наемного персонала.
- Вот, лучше попробуй ягнятину. Несколько ломтиков нежного розоватого мяса в странной зеленой панировке перекочевали на тарелку Тьяго и сняв пробу, парень наконец-то мог отвлечься от любопытных взглядов и недвусмысленных перешептываний, которые, благо, глушились пассажами квартета.
Беседа постепенно перешла в привычную легкую форму, по которой Вера могла ориентироваться в настроении Тьяго. Молодые люди почти перестали обращать внимание на остальных гостей.
- Честно признаться, я ума не приложу, что делать, если со мной кто-то заговорит. Язык не особо подвешен. Тут вырисовывалась печальная картина. Каждый из этих людей, помимо огромных денег, обладали прекрасным образованием и ввязываться в разговоры на серьезные темы, было чревато. Зачем лишний раз позориться? Так что заслышав слова про международные коалиции, высказывания Гуго Гроция или просьбу высказать мнение о том, каким образом бороться с пособниками Орбана в партии Фидес, то нужно будет загадочно отмалчиваться или честно признаваться, что это лежит вне границ интересов.
Ну, а во-вторых, ничего не разбить, не задеть, не толкнуть...
- О! С этим проблем не будет! Удивительно, но сейчас ты описал ораторские способности более половины присутствующих здесь. Кроме глубоких карманов, других достоинств мало, а морали еще меньше. Видишь, мужчину, вон там около цветочной арки? Это шеф полиции Ольтер Виркуно. Обще известно, что он был худшим в своем выпуске из академии, но каким-то чудом устроился работать на таможне. Через несколько лет его карьера пошла в гору, но внезапно он уволился и не менее чудесным образом был назначен главой городского департамента полиции. Это разумеется совпало с победой на выборах нашего уважаемого мэра. Он, кстати, тоже здесь... Вера махнула рукой в сторону плотной кучки людей, которые обступили господина Явра и что-то горячо обсуждали.
- А вот эта пожилая дама, Стелла Иргонжик, лауреат премии Альбера Лондра, за серию статей о безработице в Румынии. Да, она очень умная, но каких усилий ей стоило погасить разгоревшийся скандал, когда кто-то из ее коллег разнюхал, что Стелла была заядлой приверженкой садомазохизма. Правда все фото убрали из сети - И ты их видела? - Нет, но мама запретила нам с Викки общаться с этой дамочкой, когда та заговорила с сестрой о свободном сексуальном выборе. - Что тут такого? - В десять лет? - Ого!... Тогда понятно. А зачем же ее пригласили? - Нельзя выставлять ханжество на показ. Над имиджем уважаемого семейства мама трясется больше, чем над своими морщинами. Тьяго проглотил слово, которое Вера так тщательно обходила в характеристики собственной матери, но, похоже, та страдал от крайней стадии лицемерия.
- Видишь две женщины беседует. Блондинка, это моя мама, а рядом ее давняя подруга Маргрет. У друзей, по идее, должно быть много общего и тут меня давно мучает вопрос, их объединяет откровенный страх перед морщинами или не такое явное желание нравиться всем подряд. Если на первом, буквально, помешана моя мама, то второе — маниакальное стремление Маргрет, которая даже детей своему мужу не рожает, чтобы, не дай Бог, фигура не испортилась. - Это домыслы, как можно говорить наверняка, о чужом человеке подобные вещи? - В том и дело, что не о чужом. Мама со счета сбилась, сколько раз сопровождала свою подружку в клинику на аборт. - Ну, это сейчас нормально. - Не может быть ничего нормального, если жена в тайне от мужа избавляется от ребенка. Если она его терпеть не может, пусть разведется. Дети это святое! - Может быть, он ее запугал? Вера подбоченилась, ее черты лица сочились сарказмом.