Долго ждать не пришлось. Приехал с Ымылёна Ритылин, не один приехал — с Рэнто. Через день и Теуль из Лурена прибыл, Гатле — с Увэлена. Пылёк с самой молодой женой на двух быстрых оленьих упряжках из тундры примчался. Из Вельвуна Рэнтыгыргин прибыл. Все знающие собрались в Нутепынмыне.
Сидит в пологе, у задней стенки, как хозяин, полуголый Тамне, штаны выше паха ремешком стянуты.
Ярко горят четыре светильника. Широкое деревянное блюдо стоит посреди полога, на нем груды приятно пахнущего оленьего мяса. Вокруг полуголые люди сидят. Молча жуют аппетитную еду, прихватывают пятерней съедобную траву — чепальгин, обмакивают в нерпичий жир. Женщины едва успевают подносить еду, быстро мясо в желудках людей исчезает.
Кончилась трапеза. Все котелки и корыта вынесены в чоттагин. Лоринский Теуль подал бубен Тамне. Новый бубен, хороший. Сам для Тамне сделал. Посчастливилось Теулю этим летом: нашел на берегу тяжелое дерево. Долго оно в море плавало, воду в себя впитало, утонуло, потом его волной на берег выбросило. Дерево черным стало, крепким, звенит хорошо, как сосулька, падающая весной с тороса. Ни у кого нет такого ободка на бубне.
Погасли светильники. Вздрогнула в руках Тамне гибкая длинная палочка, коснулась ободка бубна, раздался звонкий дребезжащий звук.
— Высохла, смочить надо, — чуть слышно промолвил Тамне.
Невидимая рука протянула кружку с водой. Молчат люди, даже дыхания не слышно.
— Гэк! — слегка вскрикнул Тамне и запел свою новую песню. — Ааа-ия-аа!
Присутствующие хорошо знали все напевы Тамне, а в этой песне было что-то тревожное, возбуждающее! Голос сливается с рокотом бубна, словно волна на берег катится. Громче звучит голос, сильнее рокочет бубен — прибой начинается. Подымается медленно Тамне.
— Ага-га-га! — резко вскочил он на ноги.
Гремит бубен. Штормит, бушует море.
— Бум-бум! Бр-ррр! — разбиваются могучие волны о скалы.
И вдруг откуда-то издалека сквозь удары бубна и напев раздался чужой незнакомый голос:
— Где большие стойбища настоящих людей, что раньше по всему берегу были?!
— Нет их, — слышатся голос Тамне.
Ударилась волна о скалу, брызги высоко вверх взлетели.
— Где несметные стада моржей, что под скалами лежали?!
— Нет их, — слышится голос Тамне.
— Куда делись жирные киты-йитивы?
— Нет их.
— Кто все несчастья принес настоящим людям?!
— Танныт! Танныт! Танныт!.. — неожиданно загремел голос Тамне. — Танныт, что пришли с моря, прогнали моржей с лежбищ, уничтожили китов! Ага-га!
Ударилась волна о подмытую скалу, обрушились камни в воду. Вздрогнули люди, словно их самих холодной волной обдало.
— Бум-бум! Бр-ррр! Бум-бум! Смотрите! Смотрите! — заблестели в темноте глаза Тамне. — Видите, лодки железные? Их много! Очень много! Они дымом и взрывами пугают зверей! Последних зверей! Голод будет, — перешел на шепот Тамне. — Настоящий человек без еды останется.
— Это верно, — раздался робкий голое в темноте.
— Ага-га! Там, в море, несчастье наше!
— Несчастье наше! Несчастье наше! — вторят хриплые голоса.
— Люди с моря не должны быть среди живых! Ага-га! Гок!
— Не должны! Не должны!
— Они, как терыкы! Вот такие терыкы! — И Тамне засвистел, вытянув губы, захрипел, словно в горле у него кусок мяса застрял.
— Окомэй! Тер-ррры-кы! — пронесся испуганный возглас среди людей.
— Терыкы! Это терыкы!
— Бум! Бум! Бум! — гремит бубен. — Духи гневаются! В гневе келет! В страшном гневе! Они накажут!
— Они накажут! Они накажут!
— Кто привез людей с моря, тот пропал! Ая-га-га!
— Это верно! Это верно! — слились голоса людей с голосом Тамне.
Устал Тамне. Тише звучит бубен, слабее становится голос. Вот-вот упадет на пол, но вдруг снова ожил, словно влились в него свежие силы:
— Разговор с духами — тайна! Наша тайна!
— Это тайна! Это тайна!
— Никто не должен знать советы наших помощников!
— Никто! Никто!..
Однако тайные вести с большого шаманского собрания с удивительной быстротой распространялись по стойбищам.
— Унесло в море Анкау из стойбища Икычурен.
— И с другими так же будет, кто вез людей с моря.
— Уже указали духи Анкау, взяло его к себе море, — говорили в стойбищах.
— А верно, что нутепынмынскому Клиттегину плохо будет? — несмело спросила как-то Имлинэ у Антымавле.
— Почему?
— Знающие говорят — всех, кто вез людей моря, возьмут духи. — И закрыла ладонью рот, испугавшись, что упомянула духа.
— Откуда ты все это знаешь?
— Вчера Эттыне говорила.
— Мечынкы. Довольно, — не выдержал Антымавле, впервые в жизни грубо оборвал жену. — Про меня тоже много говорили… — и, не закончив, умолк.
Антымавле старался не верить слухам, но они невольно тревожили его. «Такие же люди, как мы, — размышлял он. — Все умеют делать. Никого не боятся, не пристают духи к ним. Разговаривают через железные веревки… Дорогу ищут… северным людям помочь хотят… Вранье все…» — И пытался взять себя в руки, но на душе было неспокойно от злых вестей.
Антымавле бодро и уверенно чувствовал себя, когда рядом был человек сильной воли. Такой, с которым можно было смело разговаривать о самых страшных вещах, не боясь, что тебе будет плохо. В тяжелые минуты раздумий он не раз вспоминал маленького Торкина. Перед глазами возникало веселое, улыбающееся лицо, подвижная фигура, в неумело надетой кухлянке…
Осенью приезжал к ним учитель из Увэлена. Но трусливым оказался, ничего не сумел возразить, когда Ринтылин, как раз проезжавший тогда мимо, сказал: «Вот если бы в новую грамоту наши откровения вставили, чукотское учение, вот тогда бы еще можно было всему этому учить чукчей, А зачем нам русское учение? От него только вред, и в охоте никакой пользы…»
А тут еще разговоры пошли, что Рэнто где-то поблизости скрывается. Испугался учитель, заболел неожиданно и уехал обратно в Увэлен.
«Как поеду с отчетом, буду просить, чтобы Торкина опять к нам прислали», — решил Антымавле.
Утром в лавку зашел Гырголь. Обменялись новостями. Хоть Гырголь и не подавал виду, что обеспокоен, но Антымавле понимал, что и его друга тревожат недобрые вести.
— Наверно, слышал, собрание знающих в Нутепынмыне было. Плохое про русилит говорили… Разве на «Сывертыловске» плохие люди были?
— Сепуха, — попытался Антымавле успокоить Гырголя и самого себя, вспомнил торкинское слово и, помолчав, тихо добавил: — Я думаю, осенью не терыкы хотел меня убить, а настоящий человек…
— Ка! — удивился Гырголь.
— Я следы на песке видел: носки в стороны, пятки внутрь, нога глубоко в песок вдавливается… Тяжелый человек бежал. А кто у нас самый тяжелый?
Гырголь шепотом предположил:
— Наверно, Рэнто?
— Ии, тоже так думаю.
— Боится он нас, потому и делает все тайно…
— Кэйве — верно, — согласился Антымавле.
Утром Имлинэ усердно сбивала снег с крыши яранги. Хлопки выбивалки гулко разносились в морозной тишине.
— Етти! — приветствовала она подошедшую Эттыну, продолжая хлопать по крыше.
— Ии, пришла я. — И Эттыне присела на корточки рядом, выпростав руки из широких рукавов и сложив их на животе под керкером.
— Ты, наверно, слышала последнюю новость?
— Какую? — перестала стучать по крыше Имлинэ.
— Нутепынмынский-то Клиттегин задушился…
— Кыке! — охнула она и чуть не упала от неожиданности.
— Говорят, утром проснулся Клиттегин. Рассказал, что сонной дорогой видел, как унесло его в море. Южак сильный был, потом Керальгин задул. Видел сначала Энмынский нос, потом — Сешанский, показался Инчувинский, Увэюн, и вынесло его в пролив. А там тургич — тонкий лед. Ветер. Сбивает с ног. Идти трудно. Кругом трещины. Провалился. Страшно стало. Все равно смерть. Ножом горло порезал, умер… И тут Клиттегин проснулся, — вздохнула Эттыне.