— Еттык! — приветствовали всех челюскинцы, узнавшие за время перехода несколько чукотских слов.
— Како, еттык, — радостно ответил Антымавле и протянул каждому руку.
Инрылинцы, словно и спать не ложились, быстро окружили приезжих, которых оказалось чуть меньше, чем самих инрылинцев вместе с женами и детьми.
— Что же в стороне от дороги базу сделали? — спросил высокий челюскинец, которого Антымавле принял за начальника.
— Тут маказин есть, уверат — мясная яма общая. Здесь мясо складываем вместе, продукты есть.
— А, вот оно что, — понял челюскинец.
— Давай в ярангу скорее, отдыхать, — торопил Антымавле.
Люди оживленно переговаривались на смешанном чукотско-русском языке. Чукчи пытались говорить по-русски, — челюскинцы — по-чукотски. Получалось смешно, смеялись и те и другие, но все понимали друг друга.
Первым делом надо было устроить всех на ночлег.
— Пьять яранг, — показывал пять пальцев Антымавле высокому русскому. — Говори, кто куда пойдет спать.
Челюскинцев было пятнадцать человек. Они быстро разбились на группы, и Антымавле тут же повел их по ярангам.
— Эти у вас будут, — говорил он хозяйке, входя в чоттагин. — Пока спать будут, одежду просушить надо, обувь починить, — наказывал он, будто хозяева сами не знали, как нужно с гостями обращаться. — Маказин есть, можно сахар, галеты, консервы… — объяснял он челюскинцам.
— Спасибо, спасибо, — отвечали челюскинцы. — Отдохнем, придем в магазин.
— Зачем ходить. Скажи, сам принесу, — предлагал услуги Антымавле и вел остальных к следующей яранге.
— А как же каюры?
— О-о, найдут у кого ночевать. Места хватит.
Пока Антымавле распределял гостей по ярангам, инрылинцы распрягли и накормили собак приезжих и сейчас обсуждали подробности гибели «Челюскина». Антымавле прихватил с собой еще двух человек и забрался в полог.
— Все, — сообщил он высокому и умолк, увидев, что один из челюскинцев, ловко орудуя карандашом, рисует его дочку. Девочка сидела среди шкур в углу полога и удивленными черными глазами пристально смотрела на приезжих. Антымавле забыл обо всем. Сначала он видел лишь слабые наброски карандаша. Но вот челюскинец усилил линии, заштриховал с одной стороны, с другой, подправил внизу — и вдруг с бумаги на Антымавле глянуло удивленное лицо его дочери.
— Ка-а-ко-мей! — протяжно воскликнул он и с восхищением посмотрел на художника.
— Федор, — представился тот и пожал руку Антымавле. — На память рисую. Приеду в Москву, посмотрю, Чукотку вспомню… — Блокнот пошел по рукам. Люди внимательно разглядывали, охали, восторгались и удивлялись мастерству Федора.
В пологе ярко горели три жирника. Людей набилось битком. Гости не могли сидеть по-чукотски и вытянулись лежа, облокотившись на руки. Каюры и хозяин сидели полуголые. Имлинэ в одних трусиках бесшумно передвигалась в пологе, не испытывая никакого смущения. Когда она наклонялась над столиком, тугие черные косы скатывались с плеч, падали на полные упругие груди.
Федор ниже склонился над блокнотом, высокий смущенно отвел взгляд в сторону и стал внимательно изучать устройство жирника. На столике появились чашки, блюдца.
— Неудобно так женщине ходить, — шепнул высокий на ухо Антымавле. — Надо платье купить, красивое платье.
— Ии, верно, — согласился Антымавле. — Как будет, подарок жене сделаю. — И, отвернувшись, сказал что-то Имлинэ.
Имлинэ пробралась в уголок полога, стянула с балки нарядную камлейку и прикрыла наготу.
За ужином челюскинцы подробно рассказывали, что произошло в море, показывали фотографии.
— Какомей! — не переставали удивляться люди.
Говорил больше высокий, а Федор успевал есть и рисовать. Рисовал он все. На одном листке появился чайник, висящий над жирником, на другом — люди, усевшиеся в кружок.
«Какой неугомонный», — подумал Антымавле, не переставая восхищаться рисунками.
— Всех людей в Ванкарем на самолетах вывезли, — рассказывал высокий.
— Ка! — воскликнул Антымавле и с жаром стал делиться своими мыслями, кое-как подбирая русские слова. — Хотели отправить к вам на помощь собачьи упряжки, старики говорили, нельзя это делать. С моря приходят терыкы, а ты совсем не похож на терыкы, настоящий человек, как я, как он, как они, — переходил порою на чукотский язык Антымавле. — Трудно: много еще глупых людей, всего боятся, келет боятся. Говорили, у русских нет самолетов, нет хороших товаров. Все это неверно…
— Ну, а как же подействовало наше спасение на людей?
— О-о, это сильно помогло! Когда люди увидели множество самолетов, потом парахоты, тогда сказали, что Советская власть сильная, и перестали слушать знающих.
— Ии-кун, кэйве, кэйве, — поддакивали каюры, прихлебывая чай, обтирая потные лица.
Имлинэ развесила на балке одежду челюскинцев, расправила торбаса Федора: они у него за время пути совсем стоптались и съехали набок, как у ребенка, впервые надевшего настоящую обувь. «Не привык еще носить чукотские торбаса», — подумала она, повесила их над жирником и стала внимательно слушать, хотя ничего из разговора не понимала.
— Вынэ!.. Хватит, гостям спать надо. Отдыхать, — спохватился Антымавле, увидев, как слипаются веки и невольно клонится голова у высокого.
— Это правильно, — согласился он и стал укладываться, пытаясь вытянуть ноги, — Федор, давай спать. Кончай, все равно всех и все не перерисуешь.
Скоро в пологе послышался храп. В уголочке, съежившись, обняв дочку, пристроилась Имлинэ, головами к выходу спали гости, рядом с ними расположились каюры. Антымавле не спалось, перед глазами вставали палатки на льду, он слышал грохот льдов, гул самолетов…
Антымавле тихо выбрался на улицу, впустив в полог струю свежего воздуха.
На улице уже рассвело. Собаки спали, свернувшись клубочком, в стороне стояли неразобранные нарты, готовые в дорогу. Над торосистым краем ледяных полей появилось алое зарево: вот-вот должно было взойти солнце. Антымавле постоял, посмотрел вокруг и, словно решившись на что-то, вернулся в чоттагин и стал копаться в вещах Тымнеквына. Он нашел наполовину обработанный моржовый клык, завернутый в нерпичью шкурку: старик что-то хотел гравировать на нем, но не успел. Тымнеквын любил наносить красивые узоры даже на простых будничных вещах: ему всегда казалось, что эти узоры приносят удачу. Потом Антымавле достал старую замасленную тряпочку, в которой хранился резец-коготь, сделанный из куска напильника, и плоская стамеска с отшлифованными боковыми гранями. В лавке Антымавле взял карандаш, согнал собачонку, пристроившуюся у китового позвонка, и сел у открытых дверей.
Чуть слышно заскрипел металлический коготок по кости. Солнце брызнуло первыми лучами в открытую дверь, и кость забелела, как снег, ровная, гладкая. Лишь в тех местах, где прошел коготок, остались едва заметные штрихи-царапинки. Антымавле смочил слегка поверхность кости, зачернил штрихи карандашом, а потом стер влажной ладонью — и на клыке появился четкий контур уходящего носом в глубину моря «Челюскина», сбитая льдами передняя мачта, винт, руль, глыбы льдин. В памяти возникла фотография, показанная высоким челюскинцем, и он подрисовал перекладины на мачтах. Скрипел резец, шуршал карандаш — и вскоре весь клык был испещрен мелкими четкими рисунками. Рядом с тонущим «Челюскиным» появились палатки в торосах, люди, несущие на плечах ящики и мешки, самолеты, делающие круги над лагерем, вышка с красным флагом. Но раз люди были далеко в море, где-то у Медвежьего острова, то они обязательно должны были увидеть умку. Об этом не говорил высокий, но умки там должны быть обязательно. Антымавле добавил пропущенное: нарисовал убитого умку, а над ним челюскинцев с ружьями. Оставалось еще свободное место, и все, что возникало в памяти у Антымавле — и виденное им самим и слышанное от людей, — уместилось на клыке. Он даже воспроизвел на самом кончике клыка сценку встречи у него в яранге: на переднем плане двое челюскинцев, у одного на коленях блокнот, второй сидит спиной и что-то рассказывает, чуть дальше у стенки каюры и он сам, Имлинэ наклонилась и наливает в кружки чай.