— Ытреч — все, — вздохнул он.
— Как погода? — вдруг спросил из полога проснувшийся каюр.
— Нымелькин — хорошо, — и тут только заметил, что уже давно наступил день.
Гости спали долго. Апрельское солнце поднялось высоко и попыталось пригреть тундру, но задул легкий западный ветер, потянуло жгучим морозцем. Первым проснулся высокий и тут же забеспокоился: нужно ехать. Антымавле предлагал остаться еще на один день, чтобы отдохнули люди и собаки. Но высокий никак не соглашался и просил подымать всех. Проснулся художник. Антымавле долго не решался заговорить с ним, размял и подал торбаса, снял его одежду и наконец робко промолвил:
— Ты Москва поедешь, посмотришь рисунок, нас вспомнишь. Вот мою память возьми, — и подал клык, завернутый в нерпичью шкурку. — Тут тебя нарисовал, его нарисовал, — показывал на каждого пальцем Антымавле, — ее нарисовал, всех нарисовал…
— Как же ты сумел?! — оторопел Федор, рассматривая клык. — Здорово!
Антымавле был доволен, с лица не сходила улыбка.
— Тебе память есть, мне тоже память надо. — И он показал на карандаши, блокнот.
— Что же тебе нарисовать? Возьми, что нравится, — предложил Федор.
— Нет, не надо. Я видел в русских домах большие картинки, портыреты, кажется, называется, там Ленин. У меня есть Ленин, но маленький, а мне хочется, чтобы у меня большой был Ленин и чтобы я мог смотреть на него всегда.
— Это можно. — И Федор взялся за карандаш.
— Йыккайым! — обрадовался Антымавле и выбежал из яранги.
…Скрылись вдалеке нарты, а Антымавле еще долго стоял и смотрел им вслед. В руках его был листок твердой бумаги с портретом Ильича, ветер колыхал полы кухлянки, топорщил волосы, но Антымавле не чувствовал холода: ему было тепло. А вечером он долго и старательно выстругивал палочки для рамки, чтобы повесить портрет так же, как вешают русские у себя в домах. Рядом возилась девочка.
— Атэ, атэ! — звала она отца и пыталась утащить обструганную палочку.
— Ки-ки — нельзя, нельзя, — ласково говорил Антымавле и показал на листок. — Кыгите, смотри — Ленин.
Старый знакомый, как родной брат
Смотрит Теркынто на луну, а луна яркая, в зеленом кругу. Думает: «Примета верная, хорошая погода будет. Можно бы на охоту пойти. А вот в тундру поехал. Глебов просил. Такому человеку отказать нельзя. А как хорошо сейчас в море! Тургич — молодой лед к припаю прижало, нерпы много…»
Нарта резко остановилась: собаки второй пары присели и справили большую нужду. Пассажир, сидевший спиной к Теркынто, от неожиданного толчка привалился к каюру. Мысли Теркынто оборвались:
— Хак-хак! — прикрикнул он на собак.
Две собачьи упряжки, по двенадцати собак каждая, бодро бежали у отвесных скал по морскому льду. Санный путь установился давно, дорога укатана, наст твердый, даже морской рассол не проступает. Широкие приземистые нарты поскрипывают копыльями, прогибаются полозьями на каждой неровности и легко скользят по снегу.
Нарты тяжело загружены. На первой ехали двое: молодой туныклинский каюр Теркынто и Глебов. Два года не было Глебова в Увэлене. Говорили, совсем уехал, а нет — вернулся, учился где-то. Как родного, встретили его увэленцы, потому Теркынто и не сумел отказать Глебову в поездке. На север ехать — большое дело, людям помочь надо. Согласился Теркынто, поехал.
А дело действительно было важным…
— Ваша задача, — напутствовал Глебова секретарь райкома Бондаренко, — не только проверить наши торговые точки и дела кооперации, но и провести работу по укрупнению стойбищ. Все эти северные промысловые объединения настолько маломощны, что трудно решать дальнейшие хозяйственные вопросы. Правда, это будет тебе лишняя нагрузка, — перешел на «ты» Бондаренко, — но сам понимаешь. Аппарат райкома — раз-два и обчелся, поездки длятся по пять-шесть месяцев, район огромный.
— Да это и не затруднит меня. — Глебов уселся поудобнее.
— Одно время мы тут перегнули немного в вопросах коллективизации. Потом исправились, но отголоски нет-нет да и проявляются. Кто-то здорово работает… Американофильство, суеверия, приметы — все это используется очень умело, — вводил в курс событий Бондаренко. — Нацсовет, допустим, скажет: «Надо сделать общую яму дли мяса». — «Ии-ии, кейве!» — дружно соглашаются люди. Как будто все в порядке, люди поддержали наше мероприятие, но как только уедет наш представитель, это «ии» сразу же забывается: «Не будем рыть землю, выйдет злой дух, и народ заболеет». Мне кажется, что не в духах дело… Дух этот живой и действует ловко… — Бондаренко замолк и стал, набивать трубку. — Вот познакомьтесь с делами прошлых лет. — Он открыл сейф и достал несколько папок с документами. — Словно какая-то организация действует, использует наши промахи и отсталые взгляды людей. Посмотри сам, а я покурю.
Глебов медленно листал страницы дел:
«Шаманская деятельность Тамне началась с мая 1932 года и была направлена против кооперации, школ обучения на национальном языке, против местной интеллигенции и, в частности, против организатора Мечигменского оленеводческого товарищества т. Ильмоча, которого обвинили в предательстве по отношению к своим сородичам…»
«В перевыборную кампанию в нацсоветы 1931–1932 годов стойбища Пылёка, Лёлётке, Гиутегина отказались участвовать в голосовании…»
— Кое-что нам удалось раскрыть, — продолжая Бондаренко. — И знаешь, кто это сделал? Комсомольцы культбазы. Анкатагин увидел однажды ночью на верхушке яранги Тамне большую фанерную модель самолета с вертушкой и обрезом дробовика. Во время камлания он дергал за ниточки, раздавался выстрел, и люди падали на пол от страха.
— Ох, и фокусники, — рассмеялся Глебов.
— Да, отличнейшие фокусники… Но поколебать авторитет Тамне, даже раскрыв обман, нам не удалось. К нему часто наезжает известный богатый чаучу Пылёк, бывает у него кувлючинский Рэнтыгыргин, едут к нему за советом, как к учителю, гуйгунский шаман Ринтылин, инчувинский Имрынеут. Чем живет Тамне непонятно: песцов не промышляет, на охоту в море ходит изредка, живет одиноко своей ярангой, но у него все есть и главное — американские товары…
— Может, контрабанда? — высказал догадку Глебов.
— Слухи есть, но фактов нет.
Глебов задумался. Бондаренко сосредоточенно ходил между столов. Кабинета отдельного не было, весь аппарат райкома размещался в одной комнатушке.
— Возьмите с собой самое лучшее из товаров, какие у нас есть. Самое лучшее, — еще раз подчеркнул Бондаренко. — И попытайтесь оказать влияние на Пылёка. Если даже вы просто завяжете с ним торговые дела, это уже большой шаг. Этот чаучу держит в руках всю Кувлючинскую тундру, оказывает давление на мелких оленеводов, препятствует организации коллективных хозяйств и всячески избегает встреч с представителями райкома. Его влияние огромно, авторитет непоколебим, поэтому действовать надо крайне осторожно. Прощупайте заодно и Рэнтыгыргина.
— Об этом чаучу я слышал и раньше, — заметил Глебов.
Бондаренко словно не слышал Глебова:
— Помните, никакого насилия. Нам нужно, чтобы люди сами поняли сущность наших мероприятий и поддерживали нас. Да что я тебе все пережевываю, ты сам лучше разберешься в этих делах…
Разошлись уже поздно ночью. Увэлен спал.
— Ну, счастливого пути, — пожал руку Бондаренко…
Короткий декабрьский день угасал. Нарты прошли косу, растянувшуюся километров на шестьдесят, и поднялись на пологую горку мыска, вдающегося в море.
— Вон Инрылин! — показал Теркынто.
Собаки почуяли жилье и пошли бодрее. От долгого сидения на нарте у Глебова отекли ноги, заныла спина, хотелось встать во весь рост и вытянуться. Впереди показалась песчаная коса, а немного в стороне на пригорке — пять яранг. К одной из них, выгодно отличавшейся от других, была пристроена маленькая палаточка, занесенная снегом.