«И какой дурак додумался послать сюда эти костюмы?» — возмущался про себя Глебов.
Торговлю Антымавле вел по записи, но это нужно было больше для формальности: он всегда помнил, кому и что дал. Обыкновенную ученическую тетрадь он разлиновывал на три графы и записывал дату римскими цифрами, рубли и копейки. Если строчки не хватало на одного человека, он занимал вторую.
Товары не записывал, а указывал лишь дату, розничную цену и общую сумму. Иногда в тетради встречались перерывы в записях по два-три дня, а часто и до десяти дней.
— Почему не торговал в эти дни?
— В Энмын за товарами ездили.
Глебов ткнул карандашом в дату от 5/V – 1934 года.
— Кто это у тебя покупал?
Антымавле вгляделся в запись, задумался:
— Это приезжал ванкаремский чавчыв Вальгыргин. Три песца привез… Взял две плитки чая, пять килограммов сахару, десять метров материала. Вот такого, — показал продавец на отрез. — Десять пачек патронов к винчестеру «30 на 40», муки… — перечислял Антымавле.
Глебов незаметно взял счеты и стал откладывать косточки: он хорошо знал цены товаров. И когда Антымавле кончил перечислять, то сумма, отложенная на счетах, точно совпала с записью в тетради.
— У тебя в голове, Антымавле, вторая такая тетрадь, даже лучше. Тетрадь может потеряться, а голову никогда не потеряешь.
Антымавле было приятно, но он не подал виду.
Недостачи не оказалось, но откуда-то выплыли излишки около одного килограмма сухофруктов, а из заготовок не хватало одной пары торбасов.
Антымавле хорошо усвоил русские слова, связанные с торговлей, ему было понятно, что такое «излишки», «недостача», поэтому он удивился и даже немного испугался. «Откуда у меня могло оказаться лишнее? Компот никто не брал, он сухой и невкусный. А куда могли деться торбаса? Надо еще раз проверить», — решил он.
Антымавле снова перевесил компот, находившийся в ящике и в мешке, — и опять оказалось лишнее. Он стал вспоминать подробности последней поездки: «В Пильгине я принял пять нерпичьих шкур, — шептали губы, — в Кувлючине… Какумей!» — вспомнил он, бросился в угол и снова схватил мешок, который только что взвешивал:
— Вот нутку, здесь! Потеряться не может!
В мешке вместе с фруктами лежали новые нерпичьи торбаса. Взвесили остатки — все совпало.
— Этки, плохо, Антымавле, держать вместе с сухофруктами торбаса. В торбасах ходят, а сухофрукты едят. Портятся от этого продукты, — сказал Глебов.
— Торбаса новые, никто не ходил. А наши все равно не покупают компот.
— Но от этого же портится товар. Пусть у тебя не берут — увезем в другое место, и там возьмут. Учет ты ведешь хорошо, но нужно учиться дальше, — объяснил Глебов, усевшись на китовом позвонке рядом с прилавком. — Вот, например, ты торгуешь прямо в кухлянке. Хотя она у тебя и чистая, но все равно, когда ты отпускаешь муку, сахар или крупу, то шерсть попадает на продукты, покупатель недоволен: «Почему товар грязный?»
— Наши никогда не ругаются, — авторитетно заявил Антымавле.
— Все равно это плохо. Сейчас не ругаются, но скоро начнут.
— Кэйве, правта,— закивал головой Антымавле.
— При торговле халат надо.
— Какой халат?
— Халат белый, как камлейка. Я пришлю тебе обязательно. А сейчас надо сшить чистую белую камлейку и торговать в ней. Валем — понял?
— Ии.
— Ох, и холодище же у тебя, — передернулся всем телом Глебов. — Пошли в ярангу, там поговорим подробнее.
Вышли наружным ходом. На улице весело играли ребятишки. Мальчишка лет шести бегом проволок мимо Глебова обломок оленьего рога. Что-то промелькнуло перед глазами, и рог повис на аркане. Мальчишка постарше уперся ногами в снег и, как настоящий пастух, волочил пойманного «оленя». «Олень» взбивал обломком рога снег, упрямился, но подошвы торбасов заскользили, и «олень» повалился на бок.
— Поймал, поймал! — орали дети.
— В оленей играют. А вон мой постоянный помощник, тоже хочет стать продавцом, — показал Антымавле на рослого парнишку. — Ыттувги, сын Гырголя. Все равно что мой сын. Он читать умеет.
В пологе было тепло. Посапывал чайник над жирником. Имлинэ, придвинувшись поближе к свету, тщательно зашивала дырку на дорожных торбасах Глебова. Он не просил об этом, но хозяйка не может допустить, чтобы гость поехал дальше в рваных торбасах.
Рядом с матерью копошилась совершенно голенькая девочка, вчерашняя знакомая Глебова. Она нет-нет да и ухватывалась цепкими ручонками за завязку торбасов.
— Ки-ки! — тихо говорила Имлинэ и осторожно разжимала кулачок ребенка.
Антымавле, скрестив ноги, сидел посреди полога с другой стороны и прихлебывал чай из блюдечка. Глебов полулежал. Как ни старался он приспособиться сидеть по-чукотски — ничего не выходило. Рядом с Глебовым сидел Теркынто. Его специально пригласили для разъяснения непонятного: Теркынто лучше Антымавле владел русским языком. Если в магазине Глебов и Антымавле как-то могли понимать друг друга, то для серьезного разговора слов у обоих не хватало.
— А ты тоже ре-ви-ззз-ор? — неожиданно спросил Антымавле, кое-как выговорив трудное слово.
— Нет, но раз я поехал, то должен посмотреть работу всех торговых точек.
— Ааа, — согласился Антымавле и задумался.
Ему все больше и больше нравился Глебов. Он остался таким же, как и два года назад. Глебов к нему относился, как к равному, не смеялся над его изобретениями в торговле и все время давал хорошие советы. А главное, Глебов не брезговал ничем чукотским, а если что ему было неприятно, он прямо говорил, что русский человек не привык к этому, и никто на него не обижался. Утром Антымавле дал наказ жене приготовить настоящий русский суп из оленины с макаронами, объяснив ей, что гость может есть не все, что едят чукчи.
— А где же Тымнеквын? — вдруг спросил Глебов. — Никогда не забуду первую встречу со стариком. Как он тогда удивился дешевизне товаров, — улыбнулся Глебов, — а я же знал, что у него в заначке еще шкурка есть.
— Умер Тымнеквын, — с грустью в голосе произнес Антымавле. — Три зимы прошло. Старик сильно болел, плохо видел. Просил меня освободить его от жизни. Я не мог. Говорил ему, что я кооператор, мне нельзя этого делать. Гырголь тоже так говорил старику. Правда, старик прямо об этом не говорил, но мы понимали, что он хочет себе смерти…
Имлинэ стиснула в руках торбаса Глебова и не сводила остановившихся глаз с пламени жирника. Девочка ухватилась ручонками за подошву и тянула ее в рот, пытаясь прикусить подошву, как прикусывала ее мама, Теркынто, вытянув ноги, закинув их одну на другую, оперся локтями на колени и смотрел в пол.
— На море умер старик. На охоте…
Молчание нарушил топот ног в чоттагине.
— Кто там? — тихо спросила Имлинэ.
— Это я, Гырголь.
Бесшумно приподнялась входная шкура, и в полог просунулась голова Гырголя.
Антымавле, словно ничего не слышал и не видел, сидел задумавшись.
— Море сильно любил, на море и умер.
— Жалко, — нарушил молчание Глебов.
— Тебя часто вспоминал…
— Чай пить будешь? — обратилась Имлинэ к Гырголю.
— Ии, — кивнул тот и влез в полог по пояс.
— Вот тоже, как Тымнеквын, — кивнул головой на Гырголя Антымавле. — Море хорошо знает, удачливый. Наша Советская власть он.
— Плохо только у нас, — перешел сразу к делу Гырголь. — Патронов мало, ружей нет. Мотор сломался. Капканы негодные. Их только на умку ставить. Как попал песец, так перебивает лапу и на трех ногах уходит в тундру.
Гырголь отодвинул в сторону пустую кружку…
— Я как член нацсовета каждый день хожу, говорю: если погода хорошая, надо идти в тундру песца ловить, план выполнять, а если северный ветер, то говорю: в море идти надо. Сети ставить…
— Что же вы молчите? Почему Зильбергу… в Увэлен не сообщаете?..