К его облегчению, это был не Том. Звук повторился, и на этот раз Могенс смог определить, с какой стороны он раздавался. Пристально вглядываясь в темноту, Могенс заметил мелькнувшую тень, которая, словно согнувшись, прошмыгнула мимо и исчезла в зарослях по ту сторону палатки. Однако она была слишком мала, чтобы принадлежать человеку.
Скорее, кошка.
Могенс с минуту постоял, споря сам с собой, а потом оторвался от стены и последовал в том направлении. Слишком больших надежд он не питал: даже если это и была Клеопатра, шансов найти кошку имелось мало, не говоря уж о том, чтобы ее поймать. Но что он терял? Туфли и без того напрочь испорчены, а небольшое развлечение после всего пережитого пойдет только на пользу. Он попытался точно представить себе место, в котором тень исчезла в зарослях, и решительно ускорил шаг.
Решение, в котором он почти сразу раскаялся.
Уже на втором шагу он по щиколотку погрузился в хлябь. Выругавшись про себя, Могенс с немалым усилием вытащил ногу, а его ботинок с хлюпаньем скрылся в трясине. Могенс торопливо бросился на колени и принялся шарить обеими руками в жиже, чтобы выловить его, прежде чем он окончательно утопнет, — в конце концов, это была последняя оставшаяся у него пара.
Ботинок он выловил. Пришлось выливать из него воду и жидкую грязь. Он с отвращением влез в промокшую туфлю, а когда поднял взгляд, увидел пару горящих оранжевых глаз, не мигая таращившихся на него из кустарника. Если бы такое было возможно, он бы сказал, что кошка насмехалась над ним. Когда он поднялся, Клеопатра развернулась и, шурша, скрылась в зарослях.
Могенс поспешил за ней, правда, «спешил» он медленно, поскольку ему не светило еще раз утонуть и окончательно потерять ботинки. Предстать завтрашним утром перед шерифом Уилсоном в одних носках не вызывало у него энтузиазма.
Дело пошло быстрее, когда он добрался до подлеска. Земля здесь хоть и была настолько сырой, что он слышал при каждом шаге хлюпающие звуки, но, по крайней мере, не проваливался чуть не по колено в грязь.
Зато теперь его хлестали по лицу ветки с намокшей листвой, а сучья раздирали одежду.
Могенс остановился, беспомощно вглядываясь во тьму, и спросил себя, что он здесь, собственно, делает. Шансы поймать Клеопатру равны нулю, к тому же он до сих пор считал, что ничего плохого с ней не случится — пусть понаслаждается вновь обретенной свободой! Пусть гуляет, сколько ей вздумается! А ему самое разумное сейчас — вернуться, пока под конец на его голову не свалилось чего похуже, чем просто утопленный ботинок.
И в тот момент, когда он совсем уж было собрался воплотить свое решение в действительность, слева от него послышалась возня, сопровождаемая отчаянным шипением и треском ломающихся веток. Снова шипение, на этот раз обезумевшего от страха животного.
— Клеопатра! — закричал он.
Шипение и треск прекратились, и Могенс чуть не бегом бросился в ту сторону. По тому шуму, что он слышал, Клеопатра определенно наткнулась на противника поопаснее мыши, а ведь она была, можно сказать, единственным за всю его жизнь существом, которое бескорыстно дарило ему свою дружбу. Уже одно это подгоняло Могенса как можно быстрее прийти ей на помощь.
Возня возобновилась, но теперь она отчетливо приобрела шум борьбы. Шип Клеопатры взлетел до угрожающего визга и раздавался свист воздуха, рассекаемого острыми когтями. К ним примешивался громкий скулеж — видно, когти Клеопатры нашли объект, в который можно вонзиться. Но что-то в этом шуме подсказывало Могенсу, что бой идет не на равных. За всеми звуками борьбы поднимался другой, показавшийся Могенсу похожим на рычание, который был таким низким и вибрирующим, что скорее чувствовался, чем воспринимался слухом, и исходил он от чего-то необычайно огромного и злобного.
Могенс инстинктивно застыл на полушаге, но, устыдившись своих страхов, напротив, еще проворнее припустил дальше. Совершенно очевидно, что Клеопатра наткнулась на превосходящего ее силами противника, возможно, барсука или даже пуму, так что сама из охотника превратилась в жертву, да на такого зверя, который в определенных обстоятельствах был опасен и для человека. Могенс надеялся только на то, что такого рода тварь тоже обладает нормальными инстинктами и обратится в бегство при виде человека. Кошачий визг оборвался на верхней ноте, потом раздался жуткий звук и… тишина.
Могенс замер, лишь дикими взглядами проницая обступавшую тьму. Тьма окружала неприступной стеной и в то же время штурмом набрасывалась на него, а под ее прикрытием наползало что-то еще, что-то древнее и ужасающее, с когтями и клацающими клыками, с жуткими, лишенными света глазами. Сердце Могенса билось так сильно, что, казалось, заглушало своим стуком все остальные звуки и шорохи. Что-то надвигалось. Что-то огромное и зловещее, от чего не спрятаться, не убежать, как ни беги. Его самый частый и самый страшный кошмар, в котором он бежит и бежит, и не может убежать от невидимого преследователя, стал реальностью — где-то поблизости находился преследователь, который неизбежно настигнет его, как только он посмотрит в ту сторону Наверное, была своя причина в том, что столько людей на протяжении стольких веков знали этот кошмарный сон и боялись его. Возможно, он вовсе и не был сном, а являлся воспоминанием, предупреждением, что этот кошмар еще вернется, что человек еще встретится с этими тварями, которые подстерегают на грани жизни и смерти, и, как только он переступит этот порог, окажется в их губительных объятиях.
Только неимоверным усилием воли Могенсу удалось отрешиться от жутких видений и вернуться на грешную землю. Все еще царила гнетущая тишина, и хоть Могенс и пытался отогнать дурную мысль, но сердцем он уже знал, что означает это пугающее безмолвие.
— Клеопатра?
Даже звук собственного голоса показался ему в тот момент угрожающим, чем-то, чьего присутствия здесь не должно было быть. И все-таки он заставил себя еще пару раз выкрикнуть имя кошки, на что, впрочем, не последовало ни малейшей реакции.
Между тем его глаза привыкли к новым условиям освещения, и он увидел, что темнота не вполне беспросветная. Тут и там проглядывал неверный луч света, отражавшийся на мокром листе или в луже. Тонкие ветки вокруг него замыкались клеткой из призрачных прутьев теней, а через шум ветра в листве над его головой пробивалось еще что-то, похожее на тяжелое свистящее дыхание.
Однако эти мысли грозили снова столкнуть его на тропу, которая могла привести только к безумию, поэтому он снова и снова взывал к своему здравомыслию и призывал на помощь всю свою волю. Он пошевелился и повел головой, изо всех сил напрягая зрение, чтобы хоть что-то разглядеть. Но этим движением только оживил обступающие тени к новой нежеланной жизни. Он хотел еще раз позвать Клеопатру, но внутренний голос остановил его. И неважно, как настойчиво твердил ему здравый разум, что вокруг нет ничего, чего стоило бы страшиться — этот голос упрямо настаивал на том, что перед ним было нечто — нечто, чуждое этому миру, нечто, использующее эту тьму как прикрытие. Одна из тех тварей, которые живут на сумеречной грани.
Не поддаваясь панике, Могенс заставил себя пойти дальше. Тонкие ветки касались его лица, как сучащие паучьи ноги, шепот в кронах деревьев усилился. Могенс ступал, тщательно вглядываясь под ноги, и на следующем шаге ему показалось, что он действительно что-то рассмотрел на земле. Одна из лежащих теней выглядела более плотной.
Как он ни подбадривал себя, что ничего страшного нет, все-таки остановился на довольно приличном расстоянии, присел на корточки и с некоторым колебанием протянул руку и коснулся темного контура. Его пальцы нащупали теплую мягкую шкурку. Это была Клеопатра. Но она не шевельнулась.
По крайней мере, он мог себя больше не обманывать, что с кошкой ничего плохого не может случиться. Только странным образом при осознании этого факта первой мыслью, которая пришла ему в голову, было: как он принесет эту весть мисс Пройслер, — а не та, что ему самому угрожает опасность.
Он поколебался в последний раз, а потом, заглушив предостерегающий внутренний голос, взял Клеопатру за заднюю ногу. И на это не последовало никакой реакции, он беспрепятственно вытащил ее из кустарника. Тельце было еще теплое, но вялое и податливое, так что у Могенса больше не оставалось иллюзий насчет того, что он увидит, когда вынесет ее на свет. Он приподнял кошку, и она показалась ему легче обычного.