Торопливо, теперь с помощью свободной руки, он снял бинты и с правой — и был награжден тем же почти пугающим результатом. И правая рука была здорова, только пара ссадин, которые он, наверное, заработал, когда перелезал через завал. Боль и в ней сразу утихла.
И еще бросилось в глаза то, что кожа была покрыта тонким липким слоем какого-то средства с резким, но вовсе не неприятным запахом. Чем, черт побери, Грейвс намазал ему руки? И, главное, зачем?
Том оказался довольно предусмотрительным, принеся не только сытный завтрак, но и миску чистой воды. Смыв клейкий слой и насухо вытерев руки почти с преувеличенной тщательностью, Могенс понял, что его подозрения оправдались: боль как рукой сняло. Ни одна из царапин, полученных прошлой ночью, не была причиной боли, ее источником стала мазь, которой Грейвс пропитал бинты.
Могенс чуть было не вышел из себя, но тут же успокоился.
У Грейвса могли быть на то свои соображения. Он решил расспросить его, но на этот раз не довольствоваться полуправдой или отговорками. Сейчас же ему предстояло более важное дело.
Одевшись — одежда, должно быть, принадлежала Тому, поскольку не годилась по размеру, не отличалась особой чистотой, — он, как голодный волк, набросился на еду. Том правильно оценил его аппетит, но ощущения сытости не настало, хотя он подчистил все вплоть до последней крошки.
Который сейчас мог быть час? Могенс переворошил лохмотья, бывшие прежде его одеждой, в поисках карманных часов, но тщетно. К тому же на единственном, не слишком большом окне, были закрыты тяжелые ставни, так что в комнате царил полумрак. Полоска света, пробивавшаяся сквозь узкую щель в ставнях, свидетельствовала о том, что стоял еще ранний день. Так что он не слишком долго проспал, учитывая его состояние и потерю крови. И все-таки слишком много времени.
Могенс бросил тоскливый взгляд на разворошенную постель. Простыни на ней были так пропитаны потом, что даже отсюда он ощущал слабый кисловатый запах. Нет, ложиться некогда. У них так мало времени и так много вопросов.
Он решительно встал и направился к двери. Сразу закружилась голова, и на воздухе лучше не стало, тем не менее он пересек раскисшую площадь и зашагал к хижине Грейвса.
Что касается времени суток, то он сильно ошибся, и не в свою пользу. Солнце уже миновало зенит, и, скорее всего, был уже второй час, если не третий. Так что он, по меньшей мере, двенадцать часов был без сознания. И одному богу известно, что за это время произошло внизу, в пещерах, и какие чудовища высидели там вечную ночь, чтобы напустить ее на ничего не ведающий мир.
Даже на коротком отрезке пути до дома Грейвса ему пришлось дважды останавливаться, чтобы перевести дыхание. Горький привкус все еще оставался у него во рту, но хотя бы не давал забыть, зачем он шел к Грейвсу, и вторую остановку на передышку он использовал на то, чтобы при солнечном свете как следует рассмотреть свои руки.
Не такими уж они и были невредимыми, как ему казалось раньше. Ран не наблюдалось, не считая немногих неглубоких ссадин, но вся кожа слегка покраснела — особенно ладони, — и было несколько мокнущих мест, которые он не заметил в полумраке своего жилища.
Могенс сжал в кулак сначала одну руку, потом другую, покачал головой и пошел дальше.
Грейвс не открывал, сколько он ни стучал, сначала аккуратно, потом энергичнее и под конец так громко, что Грейвс не мог его не услышать, если бы был дома. Однако никакой реакции не последовало.
Могенс с досадой отвернулся от двери и машинально обвел взглядом площадь и скопление разной величины домов вокруг нее. Грейвс мог находиться везде, буквально в любом из этих строений или в пещерах, а у него не было сил повсюду искать его. Но вернуться к себе и ждать, что Грейвс рано или поздно сам навестит его и объяснит все происходящее, тоже было безнадежно. С таким же успехом он мог подождать его и на месте.
И хотя после всего, что случилось, это казалось смешным, все-таки он испытал сильный укол совести, когда повернул ручку двери и вошел в дом. Здесь ставни были тоже закрыты, так что Могенс скорее угадывал, чем видел обстановку, которая сплошь состояла из расплывчатых теней и контуров, и очертания эти представлялись в равной степени нереальными и угрожающими. Могенс попытался вызвать картину меблировки, виденной им лишь раз, чтобы, по крайней мере, добраться невредимым до окна. В полутьме сразу же наткнулся на стул, который с грохотом опрокинулся на пол, и только тогда сообразил, что можно было оставить открытой дверь. Видно, нечистая совесть, что он прокрался сюда, как тать, понуждала его и действовать в том же духе.
Со второй попытки он худо-бедно доскребся до окна и с силой толкнул наружу ветхие двустворчатые ставни. Солнечный свет, ворвавшийся в комнату, поначалу обескуражил. В воздухе стояли столбы пыли, маленькие светящиеся частички летали, как рои крошечных золотистых насекомых, внезапно появившихся на свету в долю секунды. И на мгновение, бесконечное мгновение перед тем, как отступила темнота, а свет еще не занял ее место, вещи вокруг приняли иной, грозный, облик — готовые к прыжку подстерегающие тени с глазами и ртами, которые выслеживали жертву и едва ее не схватили.
Момент улетучился, прежде чем Могенс успел по-настоящему испугаться, но оставил дурной осадок. На этот раз не только на языке, но и в душе.
Могенс выругал себя трусом, кем он, по-видимому, и был на самом деле, и заспешил открыть два других окна, убедив себя — и довольно успешно, — что в помещении слишком темно и душно, что едва можно дышать. На самом же деле скорее потому, что страшился теней и вещей, которые здесь жили.
По крайней мере, воздух был значительно свежее, хотя и стало заметнее, какая в доме стояла вонь — от сигарет Грейвса, заплесневелых объедков и старинных манускриптов, но пахло и чем-то еще, что он не мог точно определить, хотя именно от этого и была самая нестерпимая вонь.
С некоторым усилием ему удалось избавиться от этой мысли. Он сюда явился не затем, чтобы судить Грейвса за его нечистоплотность и дурные привычки. Ему надо поговорить с Грейвсом и прежде всего необходимо куда-нибудь сесть, чтобы Грейвс, войдя, не застал его бездыханным на полу. Трижды пересечь комнату, чтобы открыть окна, оказалось превыше его сил на данный момент.
Могенс направился к ближайшему месту, где можно было сесть: большому, с высоким подголовником креслу Грейвса, которое стояло позади письменного стола. Оно к тому же выглядело единственным, на чем можно было удобно устроиться. Несколько минут он просто сидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к биению своего сердца, которое постепенно успокаивалось, и наслаждался тем, как щекотание и зуд в конечностях переходили в тяжесть приятной усталости. Только спустя довольно значительное время, после того как головокружение унялось, он отважился снова открыть глаза.
Лучше бы он этого не делал. Помещение наполнилось ярким солнечным светом, которого оно не видело месяцами, а может быть, и с того самого дня, как доктор Джонатан Грейвс здесь поселился. И все-таки здесь не было по-настоящему светло. Все повторилось, как немногим раньше, когда он открыл окна, а на этот раз даже и хуже.
В такой же безвременной момент, в котором темнота за его веками уже не была полной, а солнечный послеполуденный свет еще не упал на сетчатку глаз, ему словно открылся третий, жуткий мир. Он попал в сумеречное измерение, в котором то самое, в сущности не имеющее место быть, крошечное мгновение между творением и абсолютным ничто, было поймано на все времена. И в нем обитали все те недоделанные, но получившие некое бытие твари, полные невыразимой ненависти ко всему живущему.
И этот миг промелькнул так же быстро, не успев его как следует испугать — но внезапно в нем начала подниматься ненависть к Грейвсу, восходящая почти к всепоглощающей злобе. Это чувство было для него не ново. Ни гнев, ни ирреальный страх перед темнотой, детская, недостойная ученого, но от этого не становящаяся менее тошнотворной боязнь ночи с ее обитателями, так долго осаждавшими его и донимавшими бесконечными кошмарами и галлюцинациями. Он уже надеялся, что разделался с ними, по крайней мере, расплатился с этой долей цены за страшное предательство Дженис, но Грейвс отнял у него и эту маленькую милость. Долги не оплачены, напротив, они еще возросли. Видения снова были здесь, а с ними и страх. Может быть, это было наказание, уготованное ему судьбой. Может быть, отшельничества и одиночества было еще недостаточно, а подлинное возмездие состояло в том, чтобы до конца своей жизни он заглядывал в это измерение между мирами. Возможно, он никогда больше не сможет войти со света в темное помещение, никогда больше не сможет любоваться заходом солнца, не содрогаясь от дрожи. Никогда снова не насладится радостью просто закрыть глаза без страха перед тем мгновением, когда настанет пора их открыть.