В последующие недели Джахан познакомился с Армином Вегнером поближе. Ахмет узнал, что немец был награжден Железным крестом, но Армин никогда ничего не говорил о своем боевом опыте. Зато он рассказал, что сочиняет стихи, о своей задумке написать книгу, да и вообще стать писателем после войны.
Джахан был поражен чувствительностью немца.
На его фотографиях не были запечатлены турецкие города и пейзажи, он снимал детей-сирот, попрошаек на улицах, здания, хибарки, развалившиеся под весом их жильцов. Он выискивал разрушенное и вообще то, что не укладывается в сознании нормального человека, видел вещи, которые Джахан обычно не замечал. Армин фотографировал сцены, которые заставляли капитана стыдиться или чувствовать себя неуютно.
Другое дело фотографии, изображавшие недостроенную Багдадскую железную дорогу, фельдмаршала фон дер Гольца и Энвера-пашу на ступеньках дворца Топкапы или официальный портрет полковника Камиля Абдул-хана. Вскоре после того, как он увидел фотографию полковника, капитана вызвали к нему.
Ему приказали явиться в штаб Национальной гвардии. Трехэтажное каменное здание было расположено на центральной площади, имело форму квадрата без задней стенки, его фасад полностью занимал одну сторону площади.
В центре квадрата располагалась колокольня, возвышающаяся над зданием, с рядами классических окон.
Позади здания раскинулись прекрасные сады, они спускались к берегу реки Казил и придавали строению вид замка во Франции.
В приемной Джахана попросили подождать. Потолок был украшен лепниной и росписями на религиозные сюжеты. Капитан внимательно их рассматривал. Это были, судя по всему, христианские сюжеты. Было что-то в этом месте, что не давало ему покоя, но Джахан не мог понять что.
Капитан начал припоминать недавний разговор с Армином. По немецким казармам распространился слух, что армян депортируют в Сирию. Из некоторых деревень изгоняли всех армян, утверждал Армин, и переправляли их в пустыню около Дейр-эз-Зора. Джахан с нарастающей тревогой слушал рассказ немца. В Константинополе он и сам видел подтверждение этому: пустые армянские дома, разбитые окна и витрины магазинов.
Газеты изобиловали националистической и антиармянской пропагандой, и на каждом углу говорили о том, что националисты намерены возродить Турцию, вернуть ей былую славу, и что в этой стране не будет места армянам и грекам.
Тогда капитан решил, что должен найти Ануш. Не важно, какой была причина того, что она не писала, он должен был убедиться, что она в безопасности. Как только он сможет получить увольнительную, сразу же поедет в Трапезунд.
За дверью, обшитой панелями, временами был слышен приглушенный смех. Джахан кое-что знал об Абдул-хане, знал и то, что не многие смеялись в его присутствии.
До того как его отца по инвалидности отправили в отставку, Абдул-хан служил под началом полковника Орфалеа в течение многих лет. Полковник неоднократно бывал в доме Орфалеа на Гран рю, и капитан припоминал странную неприязнь матери к этому бледному коренастому мужчине со взглядом человека, который никому не подчиняется.
Вне зависимости от того, зачем он понадобился этому большому начальнику, этот вызов не предвещал ничего хорошего.
Дверь кабинета полковника открылась, и несколько мужчин из племени шота в форме ополченцев вышли в приемную. Эту группировку горцев-повстанцев считали самыми опасными преступниками в регионе, и они были объявлены в Империи вне закона.
Была назначена цена за голову их командира, и об этом знали даже в небольших городках и деревнях. Прежде чем Джахан задался вопросом, что они делали в штабе Национальной гвардии, помощник полковника выглянул из кабинета и велел капитану войти.
Полковник сидел за столом, казавшимся слишком маленьким для него. На стене за ним висел общий портрет трех пашей, управлявших Империей посредством Комитета Единения и прогресса. Абдул-хан был человеком не очень большого роста, но настолько плотной комплекции, что его ширина равнялась высоте.
Пуговицы формы на животе готовы были выскочить из петель, над воротником нависали жировые складки. Волоски темной редкой бородки топорщились, как иглы у дикобраза, а усы торчали, как пучки проволоки. Только по обе стороны рта волосы росли равномерно. Густые брови придавали лицу обманчиво виноватое выражение.
— Ну вот и сын Олкея Орфалеа! Внешне похож на мать, думаю, во всех остальных отношениях — на отца. Садись.
Джахан отодвинул стул и сел напротив полковника.
— Как тебе Сивас?
— Нравится, сэр.
— Не Константинополь, но в нем есть определенный шарм. Ты что-то бледен, Орфалеа. С тобой что-то не так?
— Нет, сэр, все в порядке.
— Ты уверен? Я бы не хотел, чтобы меня упрекали в том, что я не усмотрел за сыном и наследником полковника.
— Не высыпаюсь, сэр.
— И все не по той причине, что нужно! — Полковник засмеялся. — Сходи в заведение матушки Язган, что за рынком, и все будет в порядке. Она найдет тебе миленькую девственницу. Скажешь ей, что ты от меня.
Полковник откинулся на спинку кресла и вытянул жирную ногу из-за стола.
— Как я слышал, ты служил в Трапезунде. Ты хорошо знаешь ту местность?
— Казармы располагались в маленькой деревне недалеко от Трапезунда. Но да, я хорошо знаю местность.
— Отлично. У меня есть для тебя назначение. Это шанс продемонстрировать служебное рвение и не уступить в этом твоему отцу. Ты знаешь о плане переселения армян?
— До меня только доходили слухи, сэр.
— Это не слухи. Армянское население перемещают вглубь страны, и ты сопроводишь всех армян из Трапезунда в Эрзинджан. После этого ты вернешься в Сивас.
— Вы имеете в виду только армян, сэр?
— Ты все верно расслышал.
Адбул-хан взял ручку и начал что-то писать на документе, который лежал перед ним.
— Но, сэр, эфенди, говоря об армянах… вы имеете в виду мужчин призывного возраста?
— Я имею в виду всех. Всех без исключения. Когда ты уедешь из Трапезунда, там не останется ни одного армянина. — Он расписался внизу страницы и отложил ручку. — Это ясно, Орфалеа?
— Да, сэр… Но женщины и дети? Разве это необходимо?
— Все! — вскричал полковник, стукнув кулаком по столу.
Оловянная чашка упала на пол, покатилась и остановилась возле ноги капитана. Тот нагнулся, поднял ее и поставил на стол.
— Идет война! — продолжил полковник, глядя Джахану в глаза. — По всей стране армяне дезертируют, перебегают к русским! Мы избавимся от предателей у наших границ, и все способы хороши! Все до одного, мужчины, женщины и дети. Тебе понятно?
— Да, сэр.
— Громче! Я не слышу!
— Да, сэр! Но, сэр… я был лишен звания и освобожден от своих обязанностей.
Абдул-хан улыбнулся и протянул ему только что подписанный документ.
— Поздравляю, капитан. Вы восстановлены в звании.
В крытом рынке было очень жарко, полно людей, пахло потом, хной и перезрелыми фруктами. Капитан и лейтенант шли друг за другом по проходу, капитан впереди, лейтенант за ним. Они держались подальше от женщин в паранджах, торгующих овощами и фруктами.
На рынке специй к столбу прислонился нищий, он протянул руку, когда они проходили мимо.
— Почему он выбрал меня? Того, кто был опозорен?
— Просто так получилось, господин.
— Абдул-хан просто так ничего не делает.
Мимо пробежала собака, зажав в зубах огромную рыбину.
— И почему именно армяне из Трапезунда? Есть и другие местности, населенные армянами и расположенные территориально ближе к нам.
Маленькие купола над крышей пропускали солнечные лучи, тускло освещающие пространство. В конце главного прохода мужчины свернули налево и оказались на золотом рынке. Драгоценности и медные весы бросали желтые блики на побеленный сводчатый потолок и стены.