— Я иду в больницу, — сказал я Хетти, — нам нужна ректальная капельница.
Пересекая двор больницы, я заметил, что дверь в помещение, которое я использовал как лабораторию, открыта.
Я зашел внутрь, под подошвами ботинок хрустнули стекла. Все стекла микроскопов были разбиты, все документы, стоявшие на полках, сброшены вниз.
Поломанный микроскоп лежал под окном, записи, сделанные по результатам исследования трахомы, валялись на полу, теперь это была просто груда бумаги. Я нагнулся и подобрал страницу, лежащую у двери. На ней было написано имя младшего сына Махмуда Аги Бикташа, моего первого пациента с трахомой. Листок выпал у меня из рук — дело всей жизни превратилось в прах.
По соседству располагалась амбулатория, которая была в таком же состоянии. Заглянув туда, я стал опасаться наихудшего.
Войдя в здание больницы, я свернул налево и прошел по длинному коридору, разделявшему женские и мужские палаты.
По обе стороны я видел опрокинутые кровати, стекло на полу; что-то капало на металл. Звук был неестественно громким в пустом помещении. В разбитом окне болталась занавеска. Содержимое распотрошенных матрасов вывалилось на пол.
В последней палате на кровати, на единственном уцелевшем матрасе кто-то лежал под простыней, а моя медсестра сидела на стуле рядом.
— Манон?!
На кровати лежал старик Туфенкян, отец сестер Туфенкян, работавших в магазине; он пришел в больницу за месяц до происходящего с жалобами на боли в печени.
— Он умер до того, как они пришли, — сказала Манон.
Глаза Туфенкяна были едва прикрыты веками, взгляд устремлен в потолок. Я посмотрел на медсестру. Волосы женщины были всклокочены, форма вся в крови. Она была странно спокойна.
— А где остальные? Где персонал?
— Их нет.
— Но… А где Пол?
— Они забрали его.
— Кто забрал?
— Жандармы.
— Но они не имели права так поступать! Его освободили под мою ответственность.
Манон протянула руку и закрыла Туфенкяну глаза.
— Его арестовали за убийство Казбека Ташияна.
— Но это невозможно!
Она накрыла простыней лицо трупа, потом встала, пригладила волосы и поправила юбку, будто готовилась к приходу семьи покойного. Ее нога коснулась бутылки, валяющейся на полу, и я вспомнил, зачем пришел.
— Мне нужна твоя помощь, Манон. У Лотти холера. Я собираюсь через ректальную капельницу вводить ей физраствор, и мне нужно, чтобы ты его приготовила.
Я решил, что Манон не расслышала, потому что она стала искать что-то среди обломков и черепков на полу.
— Разбито… Все разбито.
— Манон, пожалуйста!
Медсестра повернулась ко мне, будто только сейчас осознала, что я нахожусь рядом.
— Вы должны помочь мне найти капельницу, — сказала она.
Мы попеременно дежурили возле Лотти. Ей поставили капельницу, однако вода выходила из ее тельца сразу же, как только входила в него. Но я не сдавался. Мы с Хетти практически не спали и в паузах между вливаниями по очереди сидели возле дочери. Тем временем госпожа Эфенди и Манон заботились о наших детях и готовили еду.
— Иди отдохни, Хетти, — предложил я, — Лотти какое-то время может побыть без тебя.
Хетти была сильно истощена, она так устала, что даже не могла спать.
— Я пойду на пляж, Чарльз. Мне нужно уйти.
— Ты не можешь пойти сама, это небезопасно!
— Мне нужно выйти!
— Тогда иди в сад.
— Я хочу пройтись, Чарльз, побыть у моря!
— Я посижу с Лотти, — предложила Манон, — а вы идите с ней, доктор Стюарт.
С моря дул очень сильный ветер, будто сама стихия, хранившая свои страшные секреты, не хотела, чтобы мы здесь находились. Хетти дала понять, что хочет дойти до утесов, причем одна.
Я оставил ее на пляже и пошел к ближайшим скалам, чтобы хоть как-то укрыться от пронизывающего ветра.
Отпечатки моих ботиков оставались на мокром песке, накатывавшая волна смывала их и швыряла мне под ноги камешки и водоросли.
Я не винил Хетти за то, что она злилась. И Пола, и Манон, никого из них. Мне вообще не следовало ехать в Сивас!
Мне не следовало оставлять семью.
Абдул-хан поступил очень коварно, я был слеп и не заметил его манипуляций. Я поднял глаза и посмотрел на горизонт, где море встречалось с небом. Их разграничивала тонкая серая линия. Турки говорили, что с той стороны моря, из-за горизонта, придут русские, а с ними придет война, разрушение и ужас. Но все оказалось совсем наоборот. Ужас происходил за моей спиной, а море впереди было хоть и бурным, но не страшным.
По мелководью шла Хетти в ботинках, она склонила голову, будто молилась. Ветер трепал ее волосы и хлопал шелком блузки.
Вдруг что-то коснулось ее ботинок, какой-то мешок или связка одежды, которую катали взад-вперед волны. Она наклонилась посмотреть, что же это такое, и я заметил, что таких мешков много — они лежали вдоль всего пляжа, а еще несколько застряли между камнями.
Я поднялся и пошел к жене. Мои ноги увязали в песке, будто он пытался удержать меня; я ощутил невероятный ужас.
Теперь я ясно видел один из мешков — полотняный, завязанный тесьмой. Мешок с чем-то тяжелым округлой формы, выпирающим во все стороны.
— О Господи, святой Боже, нет! — Я побежал, но Хетти уже разорвала завязки на мешке. — Хетти! Нет, не надо!
Я видел, как она наклонилась и заглянула внутрь… На мгновение мне показалось, что все замерло: ветер больше не дул, волны не катились на берег.
Голова жены беспомощно запрокинулась, она открыла рот, но не смогла исторгнуть ни звука.
Пока я вел ее домой, ей так и не удалось ничего сказать от шока, и на следующий день, вплоть до заката, она не заговорила.
Томас и я похоронили все детские тела на кладбище возле разрушенной церкви. Когда рядом с ними мы похоронили Шарлотту Эмили Стюарт, нашу самую младшую дочь, мы тоже безмолвствовали.
Дневник доктора Чарльза Стюарта
Господину Генри Моргентау
Послу США в Османской империи
Константинополь
Дорогой Генри,
Я пишу это письмо, всем сердцем надеясь, что ты еще не уехал из Константинополя. С того момента как я писал тебе последний раз, события захлестнули нас, и теперь нам крайне необходимо как можно скорее уехать в Америку, подальше от этой богом забытой страны. Не видеть непозволительного обращения с армянами, живущими в нашей деревне.
Хетти и я стали свидетелями такого ужаса, что я даже не могу подобрать слов, чтобы описать все это. Я считал, что кошмар, в котором мы живем, не может усугубиться, но я жестоко ошибался.
Наша обожаемая дочь Лотти стала жертвой холеры несколько дней назад. У меня сердце обливается кровью, когда я думаю о том, что похоронил ее на этой проклятой земле, но теперь все мои мысли лишь об одном — как вывезти отсюда жену и детей.
Ты предлагал в своем предыдущем письме устроить нас на судно, идущее в Афины под защитой консульства, и теперь моя единственная надежда, что организовать это все еще в твоей компетенции.
Но у меня будет к тебе еще одна просьба, последняя. Пол Троубридж был арестован местными жандармами в тот день, когда из деревни вывели всех армян. Его обвинили в убийстве мужчины из деревни, но это обвинение легко опровергнуть, так как в тот день он находился в Трапезунде, работал в больнице.
Я писал во многие инстанции, но пока не получил ни единого ответа. Он британский подданный, и нет никаких причин для его ареста. Я надеюсь, что ты или твой британский коллега поспособствуете его скорейшему освобождению.
Пожалуйста, не отвечай на это письмо, мы немедленно выезжаем в Константинополь.