— Не могу я больше с ней. Опять нахамила.
— Ну и Бог с ней. Давай глазик поцелуем, чтобы не плакал. И другой поцелуем. Вот. Не надо плакать.
— Да, не надо плакать. — Наташа обняла мужа мокрыми грязными руками. — Когда меня никто не понимает в собственном доме!
— Да-да-да, никто не понимает девочку, никто не понимает маленькую… Ну вот, глазки вытрем…
Аня, лежа ничком на тахте, сквозь тонкую перегородку прекрасно слышала ненавистное «чмок-чмок-чмок», «сю-сю-сю». Опять во всем виновата оказалась. Уже устала стараться. Уборку делает каждый день, но это совершенно бессмысленно. Обои выцвели, обветшали, выгорели, а в углах отстают от стен заскорузлыми фалдами. Потолки облупились, с них падает мелкий штукатурный снег. Потертый линолеум прикрывают древние ковры — от них одна пыль и никакой красоты. Да и мебель настолько дряхлая, что жалобно стонет и по-стариковски кряхтит. Хорошо бы ремонт сделать, но Петя только обещает, а сам тянет резину. Хорошо бы всю рухлядь выбросить и новенькой мебелью прогнать щупальца черных теней, извивающихся в углах, под скрипучей тахтой, под колченогим креслом, под шаткой этажеркой. Но пока не получается, они в долгах, как в шелках. Вся квартира заставлена кроватями-тумбочками-шкафами-столами в картонных упаковках. Не дом, а склад. А сами спят на продавленных диванах и сидят на поломанных стульях.
Но дело вовсе не в мебели. Не в ремонте. И даже не в отсутствии денег. А в том, что мама опять обиделась. Зато у нее есть Петя со своими слюнявыми поцелуйчиками. Они всегда вдвоем: мама и Петя. А она — одна…
Аня подобрала под себя длинные руки и ноги, свернувшись, как в норке, на своей старенькой тахте, спрятанной за упакованным кухонным гарнитуром. В окно вползли сумерки и загустели, спрессовались давящей мглой, заколыхались тенями по стенам, зашуршали приглушенными шепотами: «Она неблагодарная… вечно хамит… огрызается… села на шею… да-да, неблагодарная… да-да, хамит… да-да, огрызается… да-да, села на ш-ш-шею…» Шелестят шлейфом шорохов: «ш-ш-шляется, ш-ш-шалопайка, ш-ш-шастает, ш-ш-ш…» Сквозь шушукающий шелест звенит тоненькую песенку комар, зудит назойливо: «з-з-з, из-з-звинись, из-з-звинись з-з-завтра…»
З-з-завтра надо обяз-з-зательно из-з-звиниться перед Максимом. А сейчас спать, спать, спать…
Извиняться было не перед кем. Его койка сиротливо приткнулась к стене, прикрывшись байковым казенным одеялом. Раздетая подушка одиноко лежала плоским серым блином. Пока Аня собиралась с духом, Соболев исчез. Его просто выписали — и все тут.
Вот и прекрасно. Надо постараться поскорее забыть обо всем. Что там у нас сегодня назначено?
Аня принялась за работу, но постоянно ловила себя на том, что думает об этом вредном Соболеве. В нем все неприятно, даже фамилия — и та звериная. И как только люди живут с такими фамилиями? Хотя бывают ничего. Например, Белкин. С Белкиным было легко. При нем руки не холодели, ноги летали, и каждое движение порхало как в танце. Как он тогда сказал? Девочка на шаре. А с этим Соболевым все по-другому. Хорошо, что его нет. Без него все процедуры сдались без сопротивления. И рабочий день незаметно кончился.
Она выбежала из корпуса и зажмурилась. Солнце слепило глаза, обжигало пурпурно-алые георгины, каскадами рвущиеся из клумбы, отражалось зеркальными бликами от ярко-красных «Жигулей».
— Привет доблестным медицинским работникам! — в открытом окне машины усмехался Соболев. — Карета подана. Садись!
— Вы мне? — Аня обернулась, чтобы убедиться в том, что следом не идет прекрасная незнакомка.
— Тебе-тебе. Садись. Битый час тебя жду на жаре.
— Меня?! Ой, я же извиниться хотела за вчерашнее.
— Давай садись. Садись, я все прощу!
Аня села на переднее сиденье, натягивая короткую юбку на голые колени.
— Вперед, к сияющим далям! Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним, — запел Максим, и машина тронулась с места, оставив сидеть на скамейке у клумбы Белкина.
Глава девятая
Коррида
Ванька-мокрый покачивался в горшке, подвешенном на веревочке, при каждом шаге. Ане было велено бегом, чтобы не замерз, отнести его домой и хорошенько полить. Он любит воду. Наташе подарила его напарница. Путь домой оказался неблизким — в противоположную сторону. По направлению к дому Максима. Адрес был подсмотрен в истории болезни еще в тот далекий день, когда его выписали. На всякий случай, вдруг пригодится.
Всякий случай настал. До сих пор бывать у него дома не приходилось. Максим жил с мамой и оберегал ее покой от ненужных визитеров. А кто его знает — может быть, не старенькую маму он ограждал, а вовсе даже молодую жену? Иначе зачем эта игра в прятки, редкие встречи на чужих квартирах кстати уехавших в отпуск друзей-невидимок? Расставаясь, он никогда не назначал следующее свидание, наспех равнодушно целуя в щеку, и было заметно, что мыслями он уже где-то далеко. В другой жизни, куда ей ходу нет. Иногда он пропадал надолго, на целую неделю, а потом как ни в чем не бывало поджидал в автомобиле, блестящим жуком притаившемся на обочине возле училища.