«Ни за что! Анечка, можно проводить тебя домой? Ты мне очень нравишься. Честное слово!»
Она посмотрела на засмущавшегося Леню и вывела:
«Вы прямо как Левин».
«Это еще кто?» — удивился Леонид Алексеевич.
«У Толстого. Левин так же объяснялся с Кити. Почти так же. Он только начальные буквы писал. Помните?»
«Конечно», — ответил рентгенолог, но по его бегающим глазам и плохо скрытому недоумению было видно, что он ничего не понял. Но это было неважно, потому что девушка написала:
«Так и быть. Можете меня проводить».
А на улице веселилась весна, слегка приглушенная сумерками, но все равно томящая сладкими запахами цветущих деревьев. Мимо ехали машины, заставляя привычно искать знакомые цифры, что не имело никакого смысла: прошло полтора года с того вечера, когда она навсегда захлопнула за собой дверцу красных «Жигулей». Аня злилась, поймав себя на унизительном всматривании в номера. Вот и сейчас она стряхнула наваждение, высоко подняла голову, расправила плечи и решительно взяла под руку Леонида Алексеевича. То есть Леню.
Глава одиннадцатая
Девушки должны выходить замуж
Платье уже совсем было нацелились шить из капроновой занавески. Правда, новой, не успевшей намертво впитать темный налет. Но Александра Ивановна, уже почти Анина свекровь, расстаралась: добыла где-то по знакомству настоящее свадебное, из белого кружевного гипюра, длинное, как у истинной невесты, пуритански наглухо закрытое под стоечку на шее и с узкими рукавами, доходящими до запястий.
Аня в нем выглядела целомудренной весталкой, но хотелось чего-то более романтичного. Она уговорила маму внести коррективы: отпороть рукава и полукруглую кокетку; по краю декольте, открывшего шею и плечи, присборить летящий кружевной волан, а главное — сделать юбку, падающую отвесно вниз складками, максимально пышной.
Наташа три вечера убила на сооружение нижней юбки из жестко накрахмаленной трехъярусной марли, но искомого эффекта не добилась. Она злилась, швыряла в угол дивана скомканную белой птицей опостылевшую марлю и кричала, что ей осточертели капризы, она не нанималась выполнять дурацкие прихоти и пусть Аня сама шьет то, что ей заблагорассудится, а она уже все пальцы исколола и спина ноет, сил нет терпеть. В конце концов Наташа придумала пропустить по краю марлевых оборок алюминиевую проволоку, изогнутую правильным кругом, и платье покорно повторило принудительно навязанный силуэт.
— Мамочка! Это то, о чем я мечтала! — Аня крутилась перед зеркалом, заставляя юбку вздыматься волнами. — Ты у меня самая чудесная!
— Хоть какой-то от меня толк, — грустно ответила Наташа.
— Ма! Да не бери ты в голову! Наоборот: очень удобно, что Александра Ивановна в своей столовой все организовала. И тебе расходов меньше.
— В том-то и дело. Уж очень она активная. Все хлопоты на себя взяла, а я вроде как в гостях. Изображаю бедную родственницу.
— Да она от чистой души все делает. И ко мне хорошо относится.
— Ладно. Там жизнь покажет. Но чувствую я себя как‑то не в своей тарелке.
— Ма! Да перестань ты искать подтексты. Не усложняй. Все будет хорошо.
— Да, все будет хорошо, — эхом отозвалась Наташа и вышла.
В ее руках взвыл пылесос, заглушая тревогу. В сотый раз она перемалывала сомнения: как у девочки сложится жизнь в новой семье? Леня, кажется, парень неплохой, но уж чересчур, как бы это сказать? Жизнерадостный. Да, какой-то он слишком безапелляционный, напористый, пышущий здоровьем и румянцем одновременно. Тонкости в нем нет. Точь-в-точь как его мамочка, только помоложе. С другой стороны, он врач, а следовательно — человек интеллигентный. Но ведь жить молодым придется вместе с Александрой Ивановной. А она женщина хваткая, деловая, своего не упустит. Хотя выводы делать несколько преждевременно. Общаться с ней довелось всего пару раз, обсуждая насущные вопросы предстоящего торжества, и ничего плохого о ней сказать пока нельзя: обычная женщина с неустроенной судьбой, в одиночку вырастившая сына и поэтому с самозабвенной готовностью бросавшаяся всюду подставить свои ладони. И ничего криминального в этом нет. И совершенно незачем изводить себя сомнениями, не имеющими под собой реальной почвы.
Аня всматривалась в зеркальное отражение тоненькой девушки в белом кружевном платье, прекрасном, как у принцессы из сказки. Она подняла вверх обеими руками волосы и застыла, придерживая их на затылке. «Вот здесь, сбоку, надо приколоть белые цветы. И больше ничего. Фата — это пережиток прошлого. Туфли еще надо где-нибудь достать, на шпильке». Она поднялась на цыпочки, репетируя летящую походку на пока не существующих каблуках и порадовалась, что рядом с Леней нет необходимости втягивать голову в плечи, сутулиться и отказываться от модельной обуви, как это было с невысоким Максимом. Опять Макс! Опять этот проклятый Макс! Неужели даже в преддверии собственной свадьбы невозможно избавиться от воспоминаний о нем? Все! Прошлое — к черту! Начинается новая жизнь, в которой ее, ЕЕ! будут носить на руках. Правильно говорят французы: «В любви кто-то целует, а кто-то подставляет щеку». Подставлять щеку гораздо приятнее. И безопаснее. Ничего нет мучительнее неразделенной любви.