– Но я же люблю из обоих! – девочка вывернулась из объятий доброй старой ведьмы. – Почему у меня не хватит любви? Я одного возьму, а другой что? Другой умрёт? Не должны умирать красивые…
Ведьмочка стукнула кулачком по столу, громко звякая оберегами на шее. Старушка потупилась.
– Я однажды уже слышала такую фразу, – пробормотала она. – Мина… Юная колдунья, одарённая, смышлёная, постарше тебя. Более искусной и более маленькой травницы я ещё не видела. К ней приходили из других деревень за помощью и советом. Удивительно мудрая не по годам. В своё время она выбрала два цветка: одуванчик и гиацинт.
Хозяйка замолчала, глядя вникуда.
– Мне она тоже помогла. Правда, она не знала об этом и… и никогда уже не узнает.
Хвойный запах начал горчить. Висящие над входом еловые ветки, которые всегда шумели, как живые, вдруг замолчали.
– И что же стало? – затаив дыхание, спросила девочка.
Колдунья нахмурилась. Потом вдруг приложила палец к губам и скрылась в дверном проёме за висящими тканями, ветками и прочей «магической дрянью» (как она сама говорила).
Только когда старая ведьма положила на прилавок два черно-зелёных скукоженных сверточка девочка поняла, за чем Елица ходила.
На сосновой столешнице лежала два засохших ростка: то, что раньше было одуванчиком и гиацинтом.
– Она отдавала им всю себя. Кровью своей орошала, лишь бы жили и цвели. Обряды страшные ночные проводила, жизнь свою отдать готова была заместо их жизней. Да только гиацинт больно ревнив оказался: чахнуть начал на глазах. Последние свои часы он здесь провёл.
Колдунья сделала паузу.
– Погиб цветок. Погиб от собственной зависти. Цветы, знаешь ли, вообще ревнивые существа, а гиацинт и того пуще. Не поверила Мина, ушла в лес, у духов жизнь его отмаливать. Да второго своего подопечного одного оставила. Он, бедный, изметался весь, разволновался, изнеженный в привычной любви, а ныне оставленный ею. За три дня завял, бедный. А из леса Мина больше не вернулась.
Елица осторожно, почти ласково поместила оба цветка в крупную склянку. Наклонившись, она достала откуда-то из-под прилавка небольшой розовый цветочек. Свежий, будто бы только что срезанный.
– Теперь на её могилке круглый год бальзамины цветут[8].
Нехорошие мурашки пробежали по спине у девочки. Она встрепенулась вся, как мокрый птенец отряхнулась, и выскочила из лавки.
***
Она опомнилась только в лесу. В лесу всегда становилось спокойнее, дышалось легче.
Девочка выдохнула и легла на траву, раскинув руки.
«Но я же другая!» – подумала девочка. – «Со мной же наверняка будет по-другому! Меня это не коснётся».
Девочка приподнялась и огляделась. Деревья обступили её со всех сторон дружным хороводом, протягивая к ней руки в приветственном жесте. Листья и иголки перешёптывались между собой, заново разглядывая уже знакомую гостью. Кусты смотрят немигающими глазами-ягодами.
Вдруг в глубине чащи появился огонёк. Слабо светясь, он немного мерцал, как свечка, которую вот-вот задует сильный ветер. Девочка прищурилась. Огонёк всколыхнулся, будто бы заметив, что на него смотрят, и засиял ярче.
Отряхнув мантию, девочка торопливо встала. Бледно-голубой огонёк чуть отодвинулся и, как показалось девочке, подмигнув ей, поплыл прочь.
Маленькими быстрыми шажками юная ведьмочка засеменила вслед.
Огонёк иногда пропадал, тогда девочка останавливалась и долго стояла на месте. Смотрела, силясь вновь найти его, найти свой единственный шанс найти ответы и найти свой путь. Огонёк – он ведь как надежда. Загорается в самое трудное время, чтобы подтолкнуть вперёд. Однако если загорается она сама, то поддерживать горение этой маленькой свечи может только сам человек своей собственной верой.
Девочке ничего больше не оставалось. Девочка верила.
Вскоре огонёк вывел её к большому дубу, наверное, самому огромному в этом лесу. Возле дерева возвышался небольшой холмик, весь усыпанный белыми цветами.
Девочка опустилась на корточки и слегка коснулась кончиком пальца вялых лепестков. Цветы, казалось, вот-вот должны были завянуть. Бледные листья были прижаты к земле, укрытой толстым слоем мха, бутоны уже не тянулись к солнцу.
Огонёк трепыхнулся и завис над холмиком. Девочка взглянула на него. Казалось, что без глаз он смотрит прямо в душу, внимательно и чуть печально, как существо, которое выше, но не способно помочь.