Они подружились с младшим сыном его милости Фалько - Дамиано был ровесник Лионеля, и со старшим тоже, хоть Маттео и смеялся, что они ещё маленькие и жизни не видели, хоть и умеют кое-что. Самому ему, впрочем, силы и наглости было не занимать. Дамиано больше читал книги и тренировал магические способности, коих ему свыше отсыпали в избытке, а Маттео был именно наглым и непобедимым боевым магом. Они быстро нашли общий язык с Жанно и тренировались вместе, хотя и было между ними десять лет разницы.
Пиком стала битва при Лаганасе, и там они отлично наваляли всем - и неверным, и пиратам, и кто ещё с ними был. Говорят, года три после того поганцы сидели тихо и из своих прибрежных вод носу не показывали, а Срединное море стало раем для торговли и путешествий.
После вдруг оказалось, что оговорённый срок-то и прошёл! Его милость Фалько призвал их обоих и спросил, чего они хотят дальше - возвращаться к своим или остаться с ним. Лионель и Жанно к тому моменту уже решили, что, наверное, возвращаться, потому что -дела, родичи и что там ещё. Морской Сокол не возражал, отблагодарил за службу обоих и отпустил домой на одном из самых быстрых своих кораблей. А благодарность его была весьма ощутимой - в деньгах, сокровищах и магических артефактах. По возвращению Лионелю очень приятно было оказаться финансово независимым от семьи, да и Жанно тоже неплохо себя чувствовал.
Оба они отправились ко двору, и там повстречали юного кузена Лионеля, Анри де Рогана. Несмотря на семнадцать лет, тот был на хорошем счету у короля, с которым вместе вырос, и ещё он неплохо бил расплодившихся и обнаглевших еретиков. Его отец, дядя Лионеля по матери, доверял ему охрану своих владений - и не зря. Жанно как-то быстро сошёлся с Анри, и Лионель решил, что это к лучшему. Ему-то пришлось отложить шпагу и надеть подобающее сану облачение, а Жанно по складу характера было необходимо где-то с кем-то воевать, так почему бы не с еретиками?
Далее он только слышал, что дядюшка Франциск, отец Анри, скончался, и что примерно в то же время отдал богу душу и отец Жанно. Но Анри засел в Лимее, а Жанно не остался в своём замке - он пел, что вернётся в старый замок в горах только под конец своего пути. Очевидно, он считал, что путь ещё не окончен, и оттого - рано.
Странные события вокруг Анри, привлекшие внимание его величества, начались, наверное, с возвращения неизвестно откуда дядюшки Жиля. Ещё один брат принцессы Катрин ничуть не походил на покойного дядюшку Франциска. Тот был образцовым родичем короля и властителем своих земель, а этот слышал один лишь ветер странствий да свои желания. Дядюшку Жиля в семье приводили в пример как образцового неудачника, пошедшего на поводу у тех самых желаний - мол, не найдёте себя в жизни -будете как дядюшка Жиль, так же отправитесь на край света и сгинете там, и похоронить вас будет некому. Но оказалось, что хоронить-то рановато. О да, он выглядел не лучшим образом - на первый взгляд. Шрамы на голом черепе, хромота, отсутствие двух пальцев на левой руке - всё это была ерунда по сравнению с той силой, которую он излучал, стоило ему войти в помещение. Лионель не помнил дядюшку Жиля до его путешествия, но теперь это был, без сомнения, примечательный образец родича.
Из какого отхожего места добыл помянутый дядюшка Жиль завещание дядюшки Франциска и сколько правды было в том завещании - не знал никто. Без прямого повеления его величества Жиль де Роган отказался предоставить Лионелю бумагу, а добыть у короля такое повеление оказалось делом нелёгким - Жиль успел спеться с мадам Екатериной, королевой-матерью. И даже когда вдруг на ровном месте помер предполагаемый тесть Анри граф Безье, такого повеления Жилю не дали. Ибо не доказано, что это его происки и его вина. Докажете - тогда пожалуйста.
Но в смерти графа и странной болезни его дочери следовало разобраться, даже если бы Лионель и не был королевским дознавателем. Поэтому он отправился в Лимей, где пребывала та самая дочь, чудом спасшаяся и потерявшая память.
Первое впечатление Лионеля от той дочери было - что это, господи? Потому что на дочь графа Безье, да любого известного ему графа девушка не была похожа вот совсем. Она была вся чужая - иначе говорила, иначе двигалась, иначе смотрела. И когда трое друзей-оболтусов (не мог он назвать их иначе после всего, что узнал, не мог) рассказали, во что вляпались, первым побуждением было - вломить каждому из них хорошенько. Чтобы мало не показалось.