— Стой! — закричала, высовываясь из кареты, Анжелика.
Она выскочила из кареты. Граф и его слуги замерли, не решаясь садиться в седла.
— Предупреждаю вас, молодой человек, — закричала Анжелика. — Если вы в дороге приблизитесь к карете на пистолетный выстрел, я велю слугам стрелять, а русским властям подам бумагу, что вы покушаетесь на мою жизнь и честь. Вам ясно? Мальчишка…
Последнее слово она произнесла уже в карете. Копыта застучали по гулким доскам моста. Дорога по России только начиналась.
Весь долгий путь от Смоленска до Москвы граф со своими слугами следовал за Анжеликой на расстоянии, но перед постоялыми дворами обгонял, пускаясь вскачь по обходной дороге, и неизменно встречал прибытие суровой маркизы низкими поклонами и иными изъявлениями любви и покорности. Далее начинался ставший вскоре привычным для Анжелики концерт: не пускаемый далее порога граф клялся в любви, молил выслушать его, пел и кричал под окнами и несколько раз покушался на самоубийство, но слуги всегда оказывались неподалеку и отводили смерть от своего господина.
Слух о столь необычных путешественниках катился впереди кортежа. У каждого постоялого двора их уже поджидала толпа. Это развлекало Анжелику дня два-три, но потом стало невыносимо. Где-то под Гжатском она подозвала графа и, выглядывая в окошко кареты, спросила довольно сухо:
— Вы не устали паясничать, граф? Чего вы добиваетесь?
Граф явился сияющий и на слова Анжелики ответил с вдохновенной улыбкой:
— О, я хотел бы по-рыцарски сопровождать вас, мадам. Я не устал, и нынешнее мое положение доставляет мне удовольствие.
— Но вы ведь знаете цель моего визита. Ваши ухаживания по меньшей мере нежелательны.
— У меня есть прецедент, мадам, — не смущаясь гнул свое юноша. — Вспомним Тристана и Изольду. Он тоже сопровождал ее к мужу. Я, как и он, готов спать возле вас, положив меж нами обнаженный меч.
Он говорил с таким серьезным видом, что Анжелика на секунду засомневалась, уж не тронулся ли мальчик на почве рыцарских романов. Но граф и сам не сдержался:
— …Тем более, что меч плоский, и ничего не стоит через него перевалиться, — засмеялся он.
— Вы несносны, и ваше поведение вовсе не рыцарское, — сказала Анжелика, отворачиваясь от графа и давая знак, чтоб трогались.
— Я не могу забыть вашего поцелуя, мадам, — глухо сказал граф. — Я душу отдам, чтобы еще раз держать вас в объятиях…
— И не мечтайте, — ответила Анжелика из отъезжающей кареты.
Путь казался бесконечным. Обширная и пустынная страна наводила уныние. Деревни и города встречались так редко, что казалось — человек лишь недавно начал подчинять здешнюю природу своей воле. Истомившаяся однообразием Анжелика с нетерпением ждала, когда же покажется знаменитый город, который раньше давал имя целой стране — Московии. И вот, наконец, перед ней развернулась Москва…
Утром с высокой горы она вдруг увидела черную громаду деревянного, некрашеного города. Казалось, невиданный пожар испепелил и покрыл углем неизмеримое пространство. Но нет! Это был естественный цвет столичных окраин. Зато над черным пространством поднималось бесчисленное множество церковных глав и колоколен, и выше всех поднимался Кремль. Каменные стены его опоясывали теснящиеся белые каменные церкви с позолоченными главами, и посреди — огромный белый столп с золотою головой, гигантский Иван Великий. Эта белизна каменных церквей на фоне сплошной черноты пригородов, видимо, и повлекла за собой эпитет, сохранявшийся за Москвой — белокаменная.
К разнообразию церквей присоединилась весенняя зелень многочисленных цветов и огородов, и в целом город Анжелике издали понравился. Но впечатление переменилось, когда она въехала внутрь беспредельного города. Ее поразила бедность жилищ со слюдяными окошками, бедность и малые размеры тех самых церквей, которые издали ласкали глаз, обширные пустыри, нечистота, грязь улиц, хотя и мощеных в некоторых местах деревом. Несколько раз она проезжала мимо довольно высоких церквей, окруженных другими, поменьше, и огороженных стенами; то были монастыри. Раньше они опоясывали Москву и служили системой укреплений, теперь оказались в черте города. Да и Кремль с его обилием церквей казался огромным монастырем.
Чем дальше в город, тем многолюднее и уже становились улицы, крики, брань, зазывания торговцев и колокольный звон сотрясали воздух. Огромное количество нищих, еще более оборванных и грязных, чем парижские, сидели возле городских церквей и даже перегораживали улицы. Ближе к центру пошли высокие заборы с резными воротами, у которых бездельничала нарядная и ленивая челядь московской знати. Несколько раз бросились в глаза вооруженные патрули: бородатые люди в желтых и красных кафтанах с укороченными алебардами, которые назывались по-русски «бердышами».