— Царь! Царь! Великий государь!.. — народ стал кланяться, опускать головы до земли.
Шестерка украшенных перьями лошадей вывезла из башенных ворот большую и удобную английскую карету, возницы в бархатных кафтанах, в шапках, отороченных соболем и украшенных перьями, гордо восседали на высоких сидениях. Надутый, важный боярин в высокой шапке ехал чуть впереди кареты, а подле нее, у правой двери, гарцевал окольничий. Самого царя Анжелика не увидела. В карете сидели люди, но который из них царь, понять было невозможно.
За царской каретой в особом экипаже, именуемом избушкой, ехал царевич с дядькой и окольничим. За ним — бояре, окольничие, стольники и ближние люди и дальше опять конные стрельцы.
— Царица где же? — шептались в толпе. — Царица где?
— На сносях царица, — прошелестело.
— Не поедет.
На лицах читалось разочарование. Отсутствие в выезде царицы лишало возможности полюбоваться возками царевен, боярынь, карлиц, постельниц и других необходимых женщин.
Долго еще тянулись тяжело груженные возы, скакали всадники, осмелев поднимались с колен, громко переговаривались люди. Граф Раницкий исчез из виду. Барон Тузенбах хладнокровно рассматривал вырез на платье Анжелики. Взгляд его был немигающим, как у рыбы.
— Крис, поехали! — крикнула Анжелика; барона она почему-то опасалась больше, чем графа и его слуг.
Весь вечер Анжелика провела в отведенной ей комнате одна. Господин Марселис отсутствовал. Анжелика увидела его лишь на другое утро. Она спустилась в гостиную и застала там негоцианта и какого-то русского чиновника.
— Знаете ли вы меня, господин Марселис? — грозно вопрошал русский на ломаном немецком языке.
— Да, господин десятский.
— Хорошо, — сказал десятский и перешел на русский язык. — Имею наказ ведать и беречь крепко в своем десятке и приказать полковникам и полуполковникам и нижних чинов начальным и торговым и всяким жилецким людям и иноземцам, чтоб они русских беглых и новокрещенных и белорусцев и гулящих людей в дворах у себя для работы без крепостей не держали, и поединков и никакого смертного убийства и драк не чинили, и корчемным продажным питьем, вином и пивом и табаком не торговали… Ну да ладно… Скажи мне, Петр Марселис, знавал ли ты драгунского полка офицера Тузенбахуса?
— О, да!
— Бывал ли он у тебя в доме?
— Да, бывал.
— А не сказывал ли тебе оный Тузенбахус, что хочет драться на поединке?
— Нет, не говорил.
— А сам ты с оным Тузенбахусом на поединке не дрался?
— О, нет! Я торговый человек, я не воин.
— Да оно и по роже видно, что сам ты на такое не пойдешь… — пробормотал чиновник и поклонился. — Ладно, бывайте здоровы.
Марселис проводил русского чиновника и вернулся очень озабоченный.
— Что-то случилось? — спросила Анжелика.
— Барон Тузенбах сегодня ночью убит на дуэли, — ответил задумчиво негоциант.
— Но в России нет дуэлей!
— Здесь, в Немецкой слободе, они иногда бывают.
— И дрался барон с графом Раницким, — осенило Анжелику.
— Не обязательно, — поморщился Марселис. — Впрочем, этот юный вертопрах мог увидеть барона у вас в карете и вызвать его…
Анжелика сомневалась, что барона можно было рассмотреть с такого расстояния да еще прикрытого занавеской; скорее это была инициатива самого барона, инициатива, закончившаяся печально.
— Вы огорчены смертью этого человека? — спросила она, наблюдая, как хмурится, обдумывая что-то, Марселис.
— А? Да-да… — согласился негоциант, хотя видно было, что судьба барона интересует его не больше, чем пустая бутылка из-под вина. — Тем не менее у меня есть и хорошие новости. Вчера я договорился об аудиенции у здешнего министра иностранных дел, главы Посольского приказа, боярина Матвеева. Если этот вельможа возьмется за дело, ваше путешествие в Турцию будет напоминать увеселительную прогулку. Сегодня мы едем к нему.
Глава 7
Думный дворянин, окольничий Артамон Сергеевич Матвеев, царский любимец, еще не был пожалован боярством, но в силу вошел великую, заправлял всеми посольскими, иностранными делами. Отличался окольничий любезным обхождением, за многих перед великим государем заступался. По сравнению с предшественником своим, Ордын-Нащекиным, легковат был, но легкость эта служила как бы приманкой; липли к Матвееву послы: заносчивые ляхи, неутомимые в бунтах украинцы, лукавые донские станицы и незаметно для себя запутывались в клейкой паутине навязанных им с улыбкой соглашений и обязательств.