Граф подчинялся с неохотой, как бы говоря: «Воля ваша…» Призывно взмахнув рукой, он, сопровождаемый слугами, поскакал в лес.
Карета свернула влево. Мигулин какое-то время скакал возле нее, затем резко свернул в лощинку на опушке, оставил там коня, поднялся на край и из-за редкой поросли стал наблюдать за развилкой.
Время шло. Зверю пора было появиться. Мигулин, подавшись вперед, всматривался до боли в глазах. Волк, как из-под земли, выскочил прямо возле развилки. Он обошел стороной вершину холма, где должен был показаться по расчетам казака. И Мигулин, увидев его гораздо ближе, чем предполагал, почувствовал, как внутри что-то сжалось от неожиданности.
На развилке зверь помедлил. Он не нюхал землю, не метался туда и обратно по одному, а затем по другому следу, как это делают охотничьи собаки. Казалось, что он думал.
Мигулин, затаив дыхание, следил за ним, не поднимая ружья, чтоб случайный луч не отразился от чищенного металла. Обычно перед походом казаки опускали оружие в рассол, чтоб не блестело, но Мигулин, уезжая с посольством в Москву, и сам принарядился и оружие начистил. Но ничего, пусть только приблизится, Мигулин встанет и ударит навскидку… На чистой, ровной дороге зверь никуда не денется…
Казалось, волк выбрал. Он сделал несколько шагов по следам кареты, но замер все еще вне досягаемости выстрела. Мигулин напрягся. Ему чудилось, что волк смотрит прямо на него, что они встретились взглядами.
Оскалясь, как в усмешке, зверь отошел и сел на задние ноги. Мигулин, понял, что начинается игра «у кого нервы крепче», зверь знает о засаде. Мигулин, напрягшись, ждал и волк ждал. Волк потягивался, тряс головой, ероша загривок, зевал. «Издевается…» — подумал казак. Конечно, это был оборотень, а не обычный зверь. «А перекрещу-ка я его…». Зверь, будто играя, прилегая и подпрыгивая, пробежался по полю и вдруг метнулся в придорожные кусты.
Мигулин выстрелил наудачу, спрыгнул в лощину прямо в седло прянувшему коню и пустился, выбивая пыль, но дороге за каретой. Из леса показался скачущий наперерез граф, а за ним — кавалькада слуг.
— Ну? Что? — спросила Анжелика, когда они догнали ее.
— Хитер… нечистый дух… — покачал головой Мигулин. — Ему нужны вы или что-то в карете.
— И этому вы вскружили голову, — подмигнул граф Анжелике.
— Что вы себе позволяете, сударь?
— Извините, маркиза! Но по-моему, лучше считать, что в тебя влюблены, чем бояться, что тебя хотят убить…
— Но почему я?.. — спросила Анжелика, в тревоге оглядываясь на лес.
— Он мог идти и по моему следу, — успокоил ее Мигулин. — Ведь сначала я поехал по дороге вместе с вами. Завтра мы проверим: за мной или за каретой пойдет зверь. Хорошо ли вы стреляете, граф?
— Да уж не промажу!
На ночь путники остановились на отдаленном хуторе, притаившемся в низинке над озером. Багровая луна выползла из-за холма и низко нависала, давила на хуторок. Все невольно разговаривали вполголоса. Опять храпели и пугались кони. Местные жители, пустившие путников на ночлег, испуганно забились в пристройку, как будто те привезли с собой беду.
Новое испытание свалилось на всех ночью: всех разбудил странный вой, низкий и хриплый. Он больше напоминал рев племенного быка, чем вой волка. Бывает, что племенной бык ревет высоко и сипло, будто через силу, этот же звук при всем прочем тянулся бесконечно и с переливами. Иногда он срывался на хриплый кашель, иногда переходил на прерывистый визг, как будто девчата балуются где-то в хороводе.
— Ох, расходилась нечистая сила… — пробормотал Мигулин.
Стены беленой хатки глушили звуки, но Анжелика все равно хорошо различала их. Луна поднялась высоко в небо, свет ее был мертвенно бледен, отчего лицо перепуганной Жаннетты напоминало Анжелике маску покойницы. Сердце колотилось. Звуки доносились из-за гряды холмов южнее хутора — зверь обогнал путников и выл где-то впереди, словно хотел преградить им дорогу. Придавленно молчал хутор. А вой взлетал выше, выше, казалось, что сквозь него просачивается смех, плач, какие-то вздохи…
Утром хозяева отказались от денег за постой и с нетерпением ждали отъезда постояльцев. Перепуганные дети жались к матери, та беспрестанно осеняла себя крестом. Прощаясь, Мигулин развел руками, как бы говоря жителям: «Ничего не поделаешь. Вы уж извините…».
Он выехал со двора первым с ружьем наготове, будто зверь и при свете дня мог броситься на них из-за холмов.