— Я скоро, — сказал он, жестом отстраняя Анжелику.
Они долго вполголоса говорили с Исмаил-агой, оглядываясь на черную затихшую степь. Анжелика не находила себе места. Ее раздражал храп заснувшей в карете старухи. Черные тени, казалось, подкрадывались со всех сторон к освещенному кострами лагерю.
Баммат и Исмаил-ага о чем-то договорились. Несколько караульных, зорко всматриваясь в темноту, поехали в сторону странного и страшного звука.
Прошло время. Час или два… В степи ночью трудно определить. Баммат-мирза вернулся к костру Анжелики, но уже ничего не говорил, молча смотрел на огонь. Он снял свою кунью шапку. Обритые волосы за время похода отросли, они были светлее бороды и усов и на затылке завивались.
На западе, в той стороне, куда ушло солнце, крикнул караульный. Кто-то крикнул в ответ. Баммат-мирза равнодушно поднял голову. Подбежавший татарин сказал, что святой человек с посланием от султана Магомета IV, проездом в Крым, хочет говорить с великим Баммат-мирзой.
Вскоре тяжело нагруженная лошадь показалась меж кострами, меж вьюков примостился всадник в чалме, казавшейся в отблесках костра красноватой. Что-то в облике его показалось Анжелике странно знакомым. Всаднику указали на нужный костер. Баммат-мирза, вздохнув, поднялся навстречу.
Анжелика попятилась, не веря своим глазам.
— Вижу ли я грозу неверных, славного Баммат-мирзу? — спросил всадник.
— Да, это я.
Широко улыбнувшись, будто собираясь сообщить что-то очень приятное, человек в чалме достал из-за пояса пистолет и выстрелил Баммату в лицо. Мелкие кости, кровь и мозг брызнули из затылка молодого татарина на колени Анжелике.
Баммат молча обхватил простреленную голову руками и стоял, покачиваясь.
Татары вскочили…
— Бий! Забий! — грянуло в степи, и глухой конский топот с трех сторон стремительно полетел на лагерь.
Татары бросились к лошадям, падали животами поперек конских спин, уносились в степь.
Всадник в чалме грудью своего коня налетел на державшегося на ногах Баммата и опрокинул его на замершую Анжелику. Какой-то татарин вынырнул из темноты, занося саблю, но выстрелом из второго пистолета был выбит из седла и упал прямо в костер, подняв кучу искр.
Анжелика откатилась в сторону и ужом скользнула под карету.
Лавина всадников ворвалась в лагерь, крича, размахивая саблями и стреляя из пистолетов и самопалов. Через минуту все было кончено. Всадник, застреливший Баммата, сорвал с головы чалму, содрал с лица приклеенную бородку.
— Сюда! Она должна быть здесь! — указал он на карету, еле различимую во тьме.
Всадники окружили карету. Это был отряд польской пограничной стражи, называемой «оборона поточна», которая обычно патрулировала степь, пресекая ордынские набеги, а теперь вела партизанскую борьбу с ханом и казаками Дорошенко.
Граф Раницкий (а это был именно он) спрыгнул с седла на землю, шагнул к карете и, склоняясь в поклоне, сделал широкий приглашающий жест и распахнул дверцу.
Прятавшаяся внутри старуха вывалилась к его ногам.
— Поздравляем, пан Раницкий, — расхохотались всадники. — Отхватил красавицу!
— И ради этой старой коросты вы подняли всю хоругвь?
— Здесь что-то не так! Она должна быть здесь, — растерялся граф.
Пользуясь тем, что всадники спешились и столпились у раскрытой дверцы кареты, Анжелика выбралась из-под экипажа с противоположной стороны, отряхнула свой мужской костюм и шагнула в толпу.
— Вы кого-то ищете, господа? — спросила она по-французски.
Поляки обернулись и расступились полукругом.
— Она и впрямь красавица, — произнес кто-то вполголоса.
Несколько мгновений Анжелика и воины рассматривали друг друга. Высокий, вислоусый поляк, видимо, главный, прокашлялся, шагнул вперед и опустился перед изумленной Анжеликой на одно колено.
— Я — Рушич, — сказал он по-латыни. — Полковник собственной хоругви. Счастлив припасть к ножкам несравненной пани маркизы.
Он протянул руку, намереваясь взять и поцеловать подол платья, но Анжелика была в мужском костюме, и полковник, секунду помедлив, склонился и поцеловал отворот ее сапожка.
— Виват! Виват! Виват! — прокричали поляки.
Мгновенно выстроилась очередь. Каждый хотел запечатлеть свой поцелуй на отвороте сапожка прекрасной незнакомки, вырванной из лап бусурман. Офицеры обходили тело содрогавшегося в последних конвульсиях Баммата, склонялись перед Анжеликой, и соревновались друг с другом в цветистых комплиментах. Все это казалось Анжелике сном.
— Коня! — скомандовал, наконец, полковник Рушич. — И карету пани маркизе!