Прибежал запыхавшийся слуга и сказал, что пан региментарь Рушич сейчас придет засвидетельствовать свое почтение пани маркизе.
Появился высокий, худой, обожженный солнцем, но все равно очень достойный и величественный Рушич, за ним группа офицеров и просто шляхты, оказавшейся в городишке кто в поисках приключений, а кто — спасая родину. Повторилась церемония приветствий, все становились на одно колено и целовали край платья.
— У меня нет слов, чтобы выразить вам мою благодарность, господин полковник, — сказала Анжелика, вспомнив сетования графа. — Мой испуг и огромная, ненепередаваемая радость, что вы меня спасли, могут быть оправданием столь поздней благодарности. Увы, я всего лишь пленница, отбитая у татар… И тем не менее, чем я могу вознаградить вас за чудесное освобождение из неволи?
— Ваше внимание — лучшая награда старому солдату, — ответил Рушич мешая польский, немецкий и латынь. — Жаль, что вы сегодня уезжаете…
— Это все — мечты и надежды нашего милого графа, — улыбнулась Рушичу Анжелика. — А граф так молод, так мало знает жизнь. Ну могу ли я ехать без кареты?! Нет, дорогой полковник, я хочу задержаться здесь, пока не исправят мой экипаж, и прошу вашего гостеприимства.
— Здесь не безопасно… — нахмурился Рушич, но сразу же вскинул голову. — А что?! У пани маркизы канцлерская головка. А устроим-ка в честь ее спасения бал прямо под носом у собачьих сынов Дорошенки и хана. Вот это будет по-польски!
Шляхта одобрительно зашумела.
— Собрать музыкантов! Вина! Меду! А когда карета будет готова, проводим пани маркизу по-королевски с салютом и провожать поедем всей хоругвью. Да закройте же окно! Этот хлоп в своих стонах не знает меры.
Собравшихся охватило радостное возбуждение. Их комплименты были откровенно льстивы, и при парижском дворе их сочли бы двусмысленными, но шли они от сердца. Казалось, вернулись времена грубоватых, но благородных рыцарей. Полковник Рушич, кланяясь, широким жестом мел полы павлиньими перьями на своей шапке. Наконец, перецеловав все пальцы на руках у Анжелики, он удалился, громовым голосом отдавая распоряжения, как и что готовить к балу.
Проводы всей хоругвью Анжелику не устраивали, но она надеялась, что в сутолоке бала… «Нет! Я буду единственной женщиной. От такого количества глаз не скроешься… Вот после бала, когда все… Да, надо бы их напоить!» — проносилось у нее в мыслях.
Она вновь распахнула окно и стала всматриваться, сидит ли напротив в корчме Мигулин. Кажется, он был на месте.
Приготовления к балу начались незамедлительно. Толпа солдат и гайдуков объявилась на квартире у Анжелики и, распугав визжащих татарок, стала ведрами разливать на пол воду, мыть и натирать. По площади, едва не налетев на кол, прокатили бочку вина. Заблеяли в переулке овцы, вскоре оттуда долетел запах свежей крови и парного мяса — готовилось угощение.
На площадь выползла привезенная из степи карета Анжелики и снова, теперь уже под самыми окнами, у нее отвалились колеса, Граф Раницкий, ездивший за ней, метнулся к квартире коменданта. Оттуда вернулся с Рушичем. Они ходили вокруг кареты и ругались.
— Откуда здесь искусные каретники? Вы еще ювелира в этой дыре поищите! — кричал Рушич. Три дня, не меньше!
— Собесский… Приказ… — долетали до прятавшейся за окном Анжелика слова графа.
— Собесский — в Варшаве! — развернул плечи и выкатил глаза полковник. — А здесь — я, полковник Рушич, и король, и канцлер, и великий гетман!
— Вы ответите!..
— К услугам вашей милости! — тронул Рушич саблю.
— Вы забываетесь, пан полковник! Приказ гетмана!
— Это вы забываетесь, граф. И если вы еще раз повысите голос на меня, полковника…
— Но многострадальная Родина… — изменил тактику граф.
— Неужели вы думаете, что я люблю Родину меньше вас? До полно вам, граф! — распахнул объятия Рушич. — Карету раньше завтрашнего вечера починить невозможно. А чем вам бал мешает? Право, не пойму. Спляшем! А? Подержать руками такую… такую… эх!.. за ее дивную талию!
— Я боюсь, как бы она не сбежала, — понизил голос граф.
— Куда?! — воскликнул Рушич и расхохотался. — Куда отсюда бежать, граф?
— Да хоть бы и к татарам!
Тут Рушич захлебнулся от хохота, долго кашлял и наконец сказал:
— Вам, граф, наверное, солнце голову напекло.
Карету отогнали в дальний угол площади, лошадей выпрягли и куда-то увели. Через полчаса согнанные поселяне под руководством местного кузнеца стали разбирать карету. Застучали молотки.
Странное возбуждение овладело несчастной женщиной. Повторный за этот день стук молотков (только теперь своеобразный подвижный эшафот сколачивали для нее), близость мучений и возможность спасения вызвали необъяснимую дрожь. Анжелика не отреагировала на очередное появление графа. Он стал за ее спиной и наблюдал за хлопотами вокруг кареты. Какое-то время он пугал ее, но уже устало и лениво, потом взял ее за руку и стал перецеловывать все пальцы. Анжелика старалась не обращать на это внимания, и лишь когда граф попытался поцеловать ее в плечо, она цепко взяла его за нос и молча отвела от себя дернувшуюся, пытающуюся освободиться голову.