Слезы брызнули из ее глаз…
Мигулин подъехал к ней, помолчал и, протянув руку, тихо похлопал по плечу. Анжелика не выдержала, заплакала в голос, ухватила Мигулина за эту руку, притянула к себе и, уронив голову ему на грудь, дала волю слезам. Лошади прядали ушами, но стояли тихо, лишь косили влажными глазами.
— Хорошо, давай вернемся, — выплакавшись, сказала Анжелика и вытерла слезы рукавом рубахи. — Вернемся в этот проклятый замок, найдем поляну, пень, нож…
— Не делай мне одолжения, — фыркнул Мигулин. Обилие впечатлений — нападение оборотня, избавление от шайки Миусского и плач прекрасной маркизы у него на груди — сделали его почему-то смешливым. — Все, что творится, это предупреждение тебе…
— Я согласна, нам надо вернуться…
— Вернемся. Но ты ж видишь… Надо успеть в Черкасск, предупредить о том, что в Сечи… Это долго говорить. Но из Черкасска мы сразу же отправимся под Чернигов в этот чертов замок.
— Значит, мы едем в Черкасск? Что это за город? И как долго мы там пробудем?
— Увидишь… Ну, утерлась? Поехали!
Глава 15
Черкасск стал главным городом донских казаков при атамане Иване Каторжном. Стоял он на Черкасском острове и был построен черкасскими казаками, но кто были те «черкасские казаки» — горские черкасы или запорожцы, которые на Дону постоянно по нескольку тысяч живали, — до сих пор не разберутся. После взятия и оставления казаками Азова турки и татары в отместку пожгли низовые казачьи городки — Маныч, Яр, Черкасск, людей побили и многих в плен увели. Казаки в своей старой столице, в раздорах, отсиделись, турецкий штурм отбили, а затем, замирившись с азовскими людьми, столицу свою назло почти под самый Азов на Черкасский остров перенесли, показывая, что путь свой старый на Азов и мимо Азова в море они отнюдь не забыли. Насыпали на острове земляные валы, поставили деревянные стены, возвели раскаты, внутри новой крепости разбили место под станицы и построили деревянный собор.
Анжелика и Мигулин пробирались к донской столице донецкими городками, вниз по Северскому Донцу. Но, перебравшись вброд через речку Большую Каменку, Мигулин решил, что татар и разбойников можно не опасаться, и они, свернув резко к югу, опять поскакали степью.
Город показался на рассвете. Нетерпеливо улыбавшийся Мигулин все время торопил коня. Они пронеслись сквозь молодые, но уже дающие первые плоды сады, перемахнули через ручей Гнилой Ерик и, сдерживая разгоряченных коней, поехали меж редких, беспорядочно разбросанных хижин, землянок с закопченными проемами вместо окон.
— Здесь у нас пришлые живут, — объяснял Мигулин Анжелике, любуясь хибарками, как будто это были дворцы. Анжелика из вежливости улыбалась, не понимая, чем здесь можно любоваться.
Мужчин не было видно, лишь по-восточному одетые женщины и чумазые дети равнодушно оглядывались вслед всадникам.
По мосту через протоку въехали они на остров и, поднырнув в узкие и низкие ворота под Мостовым раскатом, оказались в городе.
— Здесь Черкасские станицы, — указал Мигулин налево, и указал направо. — А это — Средняя.
Большинство беспорядочно стоявших домов были высокие, двухэтажные, с четырехскатной крышей, с каменным нижним и деревянным верхним этажом. Меж ними лепились обыкновенные азиатские мазанки, серые трухлявые трущобы. Мешанина домов крест-накрест пересекалась настилом вроде моста. Вдоль этой магистрали на высоких — в два-три метра — столбах тянулись мостки, от двора к двору, от дома к дому.
— Весной тут все заливает, — объяснил Мигулин и с гордостью добавил. — Похоже на Венецию.
Анжелика еле-еле сдержалась, чтоб не прыснуть.
По мосту они пересекли огромную, причудливо загибавшуюся лужу. Вправо, за лужей, далеко, больше половины всей площади города, до самой крепостной стены тянулась пустошь, заставленная торговыми палатками. Влево, за кварталами Павловской станицы, высился собор Воскресения Христова. Они свернули налево.
— Подожди меня здесь, — сказал Мигулин, спешиваясь у собора. — Будут спрашивать, говори: Михаила Мигулина.