Вопрос о главном инженере, коммунисте Алеке Багумяне был поставлен на партийном собрании стройуправления. Всё происходило будто в каком-то тумане, из которого то и дело выплывали некие воодушевлённо-сердитые образы с обличительными речами. Лица сидящих в президиуме людей в скучных однотипных костюмах и ярких, преимущественно кровавого цвета галстуках слились в глазах Алека в одну размазанную, фантастическую физиономию. Словно из какого-то другого мира доносились обрывки гневных фраз молодого секретаря партийной ячейки: «потеря политической бдительности…», «использование служебного положения…», «крайне недопустимы любые проявления национализма…»
Алек невольно вспомнил, как несколько лет назад прежний партсекретарь Константин Абрамов убеждал его вступить в их ряды. На возражение о том, что в составе партийной организации не самые достойные люди и лучшие работники, а подчас — карьеристы и откровенные демагоги, Абрамов, уже почти старик, по-отечески обнял его за плечи и, пронзив насквозь строгим рентгеновским взглядом, стал упрекать:
— Вот вы, честные и перспективные трудяги, не хотите вступать в партию, строите из себя этаких красных девиц, недотрог, а те самые честолюбцы и пустозвоны без царя в голове будут решать на партсобраниях вашу судьбу и судьбу всей страны… Отбрось в сторону все сомнения и готовься, рекомендацию мы тебе дадим.
Так, больше из личного уважения и доверия к товарищу Абрамову, бывшему большевику-подпольщику, который прошёл всю Великую Отечественную от её коварного начала до победного конца, серьёзно подорвав здоровье, но оставшись при этом глубоко порядочным человеком, Алек согласился, хотя и понимал, что отчасти потеряет свободу и самостоятельность в выборе своей дальнейшей судьбы…
И вот теперь какой-то молодой карьерист с задором боевого петуха публично распекал его. Страстную обвинительную речь секретаря подхватили и другие партийные функционеры. Все они были как будто на одно лицо, вернее, без лиц, с одинаковыми масками вместо лиц. Кто-то из них напомнил, что «партия — ум, честь и совесть нашей эпохи», назвав предателями тех, кто позорит высокое звание коммуниста… Алеку всё ещё казалось, что он попал в этот зал совершенно случайно и происходящее его не касается.
— Не хотите ли объясниться, товарищ Багумян? — зычный вызывающий голос секретаря расколдовал Алека и вернул его в реальность.
Выдержав тяжёлую паузу во внезапно воцарившейся мёртвой тишине, он тихо произнёс:
— Мне не в чем оправдываться перед вами. Я считаю ниже своего достоинства и чести отвечать на клевету. Судья мне — моя совесть…
Затем, повернувшись спиной к сидящим в президиуме чиновникам, Алек степенно направился к двери.
Зал вздрогнул от неожиданности, загудел. В этом шуме Алек уловил и голоса в свою поддержку. Секретарь стучал кулаком по столу и что-то кричал то вслед удаляющемуся «товарищу», то в зал. Никто его не слушал…