Президент встал, осмотрел огромный длинный стол, за которым сидело не меньше сотни человек одетых в вечерние костюмы. Мужчины были в элегантных смокингах, женщины в длинных вечерних платьях, меняющие цвета, и поднял бокал наполненный искрящимся в свете огромных хрустальных люстр шампанским.
— Хочу поздравить вас с тем, что мы успели закончить все намеченные мероприятия в срок, — произнес он торжественно. — В отличие от нас, американцы сумели эвакуировать не больше половины своих кандидатов, англичане чуть больше шестидесяти процентов, о французах и итальянцах я не говорю, они никогда не отличались дисциплинированностью и организованностью — чуть больше тридцати процентов. Конечно, в этих странах есть свои метро и подземные убежища, и они сейчас набиты под завязку, но все-таки большую часть своих людей они хотели спасти в Афганистане и Сербии, не зря они их так старательно завоевывали еще в прошлом веке. И точно никто не догадался до игровых кресел. Это наше ноу хау, которым мы удивили весь мир. Дешево и сердито. Наши потомки будут гордиться нами. А теперь выпьем за новый мир, который появится после этого катаклизма, и проводим старый, который сейчас погибает в корчах и муках.
Президент махнул рукой, свет в зале стал гаснуть, огромный занавес начал раздвигаться, за ним показался огромный черный экран, на котором вспыхнула серебристо-багряная заря.
— Вы видите северное сияние над Европой, — прокомментировал чей-то хорошо поставленный голос. — Перед вами Биг-Бен. Темза.
Камера спустилась, пронеслась над огромным мостом со старинными часами и поплыла над тихой, замершей рекой, по которой неспешно текла огненная вода, переливаясь множеством ярких красок, в основном красных, оранжевых, багровых и пурпурных оттенков. Потом показалась набережная, на ней среди брошенных автомобилей лежали повсюду тела: мужские, женские, детские…
Камера пронеслась над ними, и взмыла в пылающее небо, а вынырнула уже над золотым мостом в Сан-Франциско. Мост был по-прежнему хорош, смотрелся изумительно хоть и давно не эксплуатировался, а над ним висела багрово-коричневая бахрома, переливающаяся всполохами.
Голос за кадром продолжил:
— Америка, Европа, Африка, Индокитай и Австралия никогда не видели Северное сияние, сейчас у них появилась уникальная возможность узреть то, что мы обычно наблюдаем в северных районах. Жаль, вряд ли кто-то сможет это увидеть, большинство населения в этих странах и на континентах погибло…
Камера клюнула вниз, пронеслась над каким-то огромным мегаполисом, улицы которого как и в Лондоне были завалены телами, и ушла вверх, показывая огненные всполохи над Атлантическим океаном. Это было поистине величественное, изумительное зрелище.
— Кадры сняты нашими беспилотниками, уникальной разработкой отечественных ученых, аналогов, которым нет в мире, только эти маленькие керамические птицы сейчас летают в атмосфере, презирая огненный солнечный ураган. Именно они направляют нам по особой связи эти уникальные кадры, и только мы можем видеть их. Не сомневаемся, это зрелище вдохновит многих музыкантов, поэтов, писателей и светохудожников здесь присутствующих на новые величественные и грандиозные произведения.
Снова загорелся свет. Президент поднял бокал и выпил. Но люди продолжали стоять и смотреть на черный экран, словно ожидая увидеть еще что-то кроме черного экрана. У многих на глазах блестели слезы. Прошло чуть больше минуты, по залу пронесся тихий вздох, люди выпили и сели, и тут же зазвучал чей-то веселый смех, его поддержал хохот с другой стороны: спасшимся не было дела до мертвого мира, их интересовали только они сами.
— А теперь, — с места встал главный распорядитель, дав возможность людям выпить и закусить. — Вы увидите, как отозвалась на кадры умирающего мира наша известная светохудожница Анюта Петрова!
Девушка поднялась с места и двинулась к огромному экрану, свет в зале стал гаснуть, повинуясь движению ее руки, в которой была зажата серебристая палочка. Перед людьми снова замелькали улицы Лондона, но теперь к каждой голограмме прилагалась своя музыка, и это показалось всем настоящим волшебством. Слезы появились теперь у всех, и это были слезы настоящего горя. Анюте каким-то невероятным образом удалось пробить почти несокрушимую броню себялюбия и эгоизма, и в какой-то момент люди в зале ощутили себя единым целым с мертвыми, лежащими на улицах, с агонизирующей землей и умирающим небом.