«Ах, Дина, Дина… Сколько лет мы прожили с тобой, как теперь оказалось, в мире и согласии»…
Бронзовые кроны деревьев несли на ветвях рассвет. Гасааль запел где-то в траве, прячась в глубоких следах цааха. Жёлтые стрелы стисков взрезали индиговое зарево, и серебром пролился внезапный звездопад.
Рой-Цох сидел на коралловой скамье молельного дома Мантейи и наблюдал за восходом голубого солнца Психотарги. Рой-Цох не был послушником. Для него, простого паломника, огромной удачей было попасть в это время в сады всепланетно известного храма Голубого солнца и созерцать срастание восхода Ноа и заката Сия — божественное зрелище, способное свести с ума планетянина с Эздры или Коа — младших планет системы.
Трепет отпустил наконец Рой-Цоха. Он сидел, задумчивый, ещё довольно долго, пока послушники не загремели медной посудой и над молельным домом не зазвенели диски, призывающие в трапезную. Новый день пришёл. Свершилось. Вновь минула смертная чаша — в долгую ночь Сия не сожрал белоголовый Хадрас — демон ужаса долгой ночи. Вновь родилась Ноа — голубая звезда счастья и благодати живущих. Слава Мантейе!
Рой-Цох поднялся и, придерживая мантию, заспешил в трапезную, где монахи уже раздавали дымящиеся сладкие лепёшки и острые пряные травы с Островов Забвения в изобилии лежали на столах. Монахи не ели мяса. Только по большим праздникам приобщались они к белковой пище, и то лишь в случаях, если смерть Просветления заставала кого-нибудь из гостей или странствующих на каменных скамьях Мантейи. И тогда этот божий дар — труп случайного путника — монахи съедали с благодарностями и молитвами. Съедали в полном молчании, дабы священная плоть не была осквернена слабыми человеческими речами.
Рой-Цох чувствовал запах лепёшек, и его молодой, любящий работу желудок, задавал жару мускулистым ногам. Но в трапезной, сунув в рот первый пучок трав, завернутых в кусок лепёшки, он тут же начал разглядывать монахов в поисках друга, которого, собственно, и шёл повидать в эти далёкие святые края. Его молочный брат Марасах (в миру — Рамат) принял два года назад сан послушника, и Рой-Цох очень хотел теперь увидеть его. Глотая ароматный хлеб, он почти уже слышал в мыслях, как скажет возмужавшему, наверное, послушнику в лиловой рясе: «Небесных даров и раннего восхода тебе, Рами». И брат засмеётся в ответ: «А ты всё такой же худой, Рой-Це, отцовское наследство не ударило тебе в бока»…
Время шло, а лицо брата так и не возникло в толпе послушников. Где же Рамат? Время утренней молитвы давно кончилось.
Едва утолив голод, озабоченный Рой-Цох вышел из трапезной воротами Манве и поспешил по направлению к кельям. Навстречу ему по вымощенной двухцветными плитами дорожке шёл Третий настоятель. Идущие из трапезной монахи проворно уклонялись с его пути. Отступил и Рой-Цох, но настоятель вдруг сам свернул к нему.
— Господин Зароа, я не ошибаюсь? — спросил он, чуть прицокивая, на старом языке.
Рой-Цох, непонятно почему, вдруг напрягся.
— Да, господин Третий настоятель, — ответил он тихо, но дрожь в голосе всё равно была слышна.
— Зовите меня Наставник, — улыбнулся настоятель всем своим морщинистым личиком, и змеиные зубы его блеснули ослепительной желтизной. — Вы ищите брата Марасаха? Я провожу вас.
Вскоре озадаченный и встревоженный Рой-Цох был доставлен к тесной, вытесанной в камне келье. Ожидая увидеть брата, он быстро шагнул за травяную занавеску, но в келье, кроме маленьких весов, жаровни, лежанки из сухой травы и статуи Мантейи Закутанной В Плащ, не было ничего. Рой-Цох уставился на нишу, завешенную тряпкой, в надежде, что оттуда выйдет сейчас Рамат.
Третий Настоятель проследил за его взглядом и, склонившись по-лягушачьи, отдёрнул импровизированную штору. Во второй, такой же тесной келье, едва освещаемой маленькой лампадкой, действительно был Рамат — бледный и неподвижный, он лежал на циновке.
В первое мгновение Рой-Цоху показалось, что брат мёртв. В немом ужасе от увиденного он опустился на четвереньки, склоняясь перед ликом смерти, но тут настоятель засеменил, выворачивая ступни, к травяному ложу Рамата и поманил Рой-Цоха. Тот, почти раздавленный такой непочтительностью, всё-таки сделал два или три шага на четвереньках. Настоятель же зажёг от лампады тоненькую лучинку и поднёс к губам Рамата. И Рой-Цох увидел, как пламя слегка колеблется.
Не зная, как приличествует вести себя в подобных случаях, он, как и был на четвереньках, дополз до брата и сжал в ладонях его тёплые ступни. Ощущение этого тепла потрясло Рой-Цоха до слез. Он с трудом проглотил готовые вырваться рыдания: