- Какие там комнаты – так, каморки, - заметила Мотя.
- Да, каморки. Разделены одна от другой какой-нибудь тряпичной перегородкой. В одну селят по две семьи. Вот и подумали мы с Мотей, и решили отдельную квартиру снять. Не всем по карману. Но я вот смог себе это позволить.
- Во сколько она тебе обходится?
- Вот такая – двадцать рублей в месяц. Да, здесь полностью от хозяина зависишь, но всё-таки лучше, чем в казарме. Потому-то и мебели у нас мало – сгонят, не таскаться.
- А тебе, дорогой, придётся в казарме пожить, - вставила своё слово Мотя. – У нас, сам видишь, места нет. Поэтому, как устроишься, так сразу выбивай себе койку и перебирайся.
- Конечно! – с воодушевлением подхватил Иван. – Тёть Мотя, вы только не подумайте, что я вас стесню. Нет! Я и сам рад быстрее от вас съехать. Вам, с детьми, конечно, невместно в казарме, а мне, молодому, наоборот, всё интересно, всё в радость… Кстати, а где братовья?
- Так, бегают на улице где-то.
- А я вам гостинца привёз, - спохватился Иван. – Мамка собрала.
Он развязал свой мешок и стал выкладывать на стол нехитрые деревенские подарки – туесок с мёдом, двух замороженных гусей, солонину в бочонке. Но вот рука его нащупала прохладную кожу украденного чемоданчика…
- Спасибочки, - кивнула Мотя, одобрительно разглядывая гостинцы.
Туесок с мёдом и бочонок заняли своё место на полке среди других таких же берестяных и деревянных ёмкостей. Гусей же хозяйка обмотала тряпками, крепко обвязала и закинула за окошко, где они и повисли.
- Это тебе не деревня – погребов тут нет, - пояснила она Ивану. – Если птицы не поклюют, так сохранятся на какое-то время. А поклевать не должны – вишь, как я тряпками обмотала. Да ты голодный, поди. Садись-ка, супу похлебай.
Мотя плеснула в миску ещё тёплый суп. Иван накинулся на него с аппетитом проделавшего длинный путь здорового человека.
- Как вы там, в деревне? – поинтересовалась Мотя. – Не голодаете? Как народ? Не протестует?
- Не, не голодаем, - рассказывал Иван, с жадностью уплетая суп. – А народ, вестимо, продразвёрсткой недоволен. И ценами твёрдыми на хлеб. Посудите сами - всё дорожает, а народ должен хлеб всё по старой цене сдавать. Лука Яковлевич, мужик степенный, односельчанин наш, так он, говорят, припрятал запасы-то свои.
- Вот! – возмутилась Мотя. – На селе хлеб прячут, а мы, рабочие городские, голодать должны! Слухи ходят, что карточки на продовольствие введут. И без того хлеб с перебоями, чёрный. Белого-то полно. Ну, а нам, люду простому, белый дороговат, мы завсегда чёрный покупаем, он дешевле. Очереди в лавки. Некоторые бабы с ночи стоят. Я вот приспособилась дома хлеб печь. Вишь, дядька твой печурку сложил.
Мотя кивнула на сложенную из кирпича крошечную печь, притулившуюся под окном. Её труба была выведена в форточку.
- Коли война, - продолжала Мотя, - то все должны терпеть, да помогать друг другу. А то что ж это получается, если крестьяне жадничать для городских будут…
- Ты увлечение своё не бросил? – спросил дядя. – Рисуешь?
- А то!
Ваня с готовностью достал свои рисунки.
- Забиваешь себе голову всякой ерундой, - пожала плечами Мотя, бегло взглянув на эскизы племянника. А дядя, напротив, поддержал:
- Молодец! Талант! И заметь, - обратился он к жене, - самоучка!
- Ну, допустим, талант, - возразила она, - и что? Куды он с талантом-то с энтим?
От разговора их отвлёк настойчивый стук в дверь.
- Кто? – нелюбезно крикнула хозяйка.
- Дворник. Дрова принёс.
Послышался стук открываемого замка.
- Ванька! – крикнула Мотя. – Поди дрова прими.
Иван выбежал в коридор. Давешний дворник, в тулупе, фартуке, и с медной бляхой на груди, на которой был выгравирован адрес дома, повернулся к нему спиной, где к нехитрому приспособлению, состоящему из двух крест-накрест соединённых досок, была прицеплена вязанка дров. Дворник развязал узел на животе, верёвки ослабли, и дрова упали прямо на руки принявшему их парню. Мотя сунула дворнику маленький берёзовый туесок: