Со временем она стала моей самой близкой подругой. Она первая сбегала со мной в лес за границей квартала. Первая научила драться — «локтем в нос, не целясь». Она не боялась говорить правду в лицо, даже когда это больно. В ней было что-то дикое, но невероятно верное.
А Себастьян был её полной противоположностью. Спокойный, уравновешенный, сдержанный. С самого начала он был тем, кто думал, прежде чем говорить. В песочнице он не строил — он проектировал. Он не спорил — он предлагал аргументы. Иногда мне казалось, что он старше нас лет на десять.
В играх он всегда брал на себя роль стратега. Если Элис хотела лезть в дом заброшенного старика, Себастьян первым говорил: «Надо взять фонарь. И палку». Он не запрещал, не осуждал — он заботился. Спокойно, без крика. Он был как фундамент, без которого не построишь даже шалаша.
***
Пока я это вспоминала, мы уже добрались до парка. Толпа, запах жареной еды, музыка так и лупит по ушам, сувениры на каждом шагу. Словно город решил прикинуться весёлым, забыть всё, что давит на него каждый день.
Я не ненавижу праздники. Просто не люблю шум. Вечеринки, крики, толпы — всё это не моё. Я больше про тишину и вдумчивый разговор. Интроверт? Может быть. Хотя общаться умею, и сцены не боюсь.
— Ева, ну ты чего встала? Пошли! — окликнула Элис. Себастьян уже шёл впереди, не дожидаясь нас.
Я было шагнула вперёд, но... что-то не давало. Неприятный холод под кожей. Инстинкт? Шестое чувство? Не знаю. Но я точно знала: что-то пойдёт не так.
И оно пошло.
Сначала — женский крик. Пронзительный, до костей. Метрах в двадцати от нас. Все замерли. Потом — новый крик, мужской, с противоположной стороны. Потом ещё один. И ещё. Казалось, крики обрушиваются волнами со всех сторон. В панике люди начали метаться. Крики раздавались волнами, будто парк трескался по швам.
Кто-то закричал. Кто-то побежал. Один мужчина просто сел на землю и закрыл голову руками. Я не помню, как меня подхватила толпа — просто вдруг оказалась внутри живого потока, который мчался прочь. Люди толкались, падали, вставали, снова падали. Кто-то кричал имена. Кто-то молчал. Я теряла равновесие, хваталась за чужие куртки, пыталась не упасть.
Элис? Себастьян? Их не было рядом. Я оглядывалась, кричала, но голос терялся в шуме.
А потом — тишина.
Словно кто-то выдернул звук из розетки.
Я лежала на холодном асфальте. Ладони в грязи. Колени дрожали. Поднялась медленно, через боль в спине. Сердце стучало так громко, что заглушало мысли. Вокруг... тишина. Мёртвая.
Тела.
Люди. Дети. Старики. Подростки. Руки, ноги, лица, и всё это в крови. В глазах — ужас, застывший в финальной секунде.
Я дышала часто, прерывисто. Как будто воздух стал вязким.
И только двое живых — я и... он.
Хотя... можно ли его назвать живым?
Он смотрел прямо на меня. Пустыми глазами, мутными, словно затянутыми пленкой. Изо рта — кровь. Клыки. Кожа серая, изуродованная. Он не шёл. Он полз. Быстро. Уверенно. На четвереньках, как зверь. Стереотипы про зомби? Забыть. Этот был быстрым.
И он полз прямо ко мне.
***
Прошёл уже почти месяц с того момента, как всё это началось. Люди растерялись. Никто не был готов. Никто ничего не ждал...
Как я выжила? Тот монстр умер глупо — на него рухнул уличный фонарь. Раздавило его в лепёшку. Абсурдная смерть, но именно она, вероятно, и спасла мне жизнь.
Не знаю, как мне удалось добежать до шоссе, ведущего к огромному бункеру, построенному пару лет назад. Но факт — добежала. Этот бункер с самого начала внушал тревогу. Слишком продуманно. Слишком заранее.
Толпы выживших устремились к бетонной стене, как к спасению. Паника, визг, слёзы. Я бы, наверное, потерялась в этом хаосе, если бы не заметила у ворот, перемазанных кровью, знакомые силуэты. Элис и Себастьян. Хромают, держатся за плечи — но живы. Сердце отпустило. Они уже заходили внутрь.
С самого детства у меня было зрение лучше, чем у большинства. Почти сверхъестественное. Папа твердил, что это просто гены. Я — изучая биологию всё глубже — уже тогда сомневалась. Но молчала. Почему? Не знаю, не нашла ответа на этот вопрос.
Из размышлений меня вывело рычание. Низкое, прерывистое. Эти твари где-то рядом. Они чувствуют нас.
На краю очереди стоял мужчина — лет двадцати пяти, высокий, крепкого телосложения, с тёмными, почти чёрными волосами, коротко остриженный. Лицо резкое, с напряжённой линией челюсти. Рядом с ним — маленькая девочка, лет шести-семи. Светлая курточка, тёмные волосы, те же брови, тот же упрямый подбородок. Похожа. Очень. Дочь? Или сестра? Было в их взглядах что-то общее, будто одинаковый способ смотреть на мир.