– Все, родной, времени на перекуры нет, айда по коням! – торопит Онже, спортивно выпрыгивая из-за стола и на ходу влезая в мою старую осеннюю куртку.
Сумерки сгустились ледяной изморосью. Она не видна в воздухе, но ощущается каждой клеточкой кожи, открытой истошному ветру. Злой, дувший без передышки с самых ранних часов, к вечеру он затянул небо плотной холстиной и загрунтовал ее углем. Низкое и угрюмое небо вызрело тучами, надулось мрачными пузырями и сдавленно дышит хрипами, задыхаясь от собственной тяжести. Прыгнув в волжанку, мы спешим забрать Семыча: тот замерзает на пустой автобусной остановке. Не без трудов отодравшись от припорошенной инеем лавки, он запрыгивает в машину и судорожно растрясает вокруг себя мерзлый воздух.
– Ну вы и жрете! Я чуть не околел, пока вас дожидался! Что там у нас по программе? С Морфеусом уже созванивались? Будет нас ждать?
– Все по плану, – буркает Онже, разгоняясь по обледеневшей Бабловке. – Сейчас на окраину двигаем, а там еще созвонимся. Морфеус нас уже дожидается. Да, только прежде чем доберемся, придумайте, что Матрице втирать будем!
Онжино пожелание застывает в воздухе и повисает над нами острым дамокловым лезвием. Боксировать с Матрицей нет желающих. Наконец, Семыч прокашливается, и выдает пространную тираду в своем неповторимом стиле:
– Ну, можно, бля, сказать, типа Морфеус, ебать его колотить, давай, бля, как-нибудь нахуй всю эту байду свернем что ли?
Внезапно я понимаю, что вообще вряд ли смогу внятно кому-то что-либо объяснить. Все те аргументы, которыми мы увещевали Онже, в адрес Морфеуса будут звучать жалко и несостоятельно. Так может, оно и к лучшему? Подрубим бивиса? Я тотчас настраиваюсь на волну и вторю за Семычем: да, в натуре, растусуем ему типа ни хрена мы по их схемам не волокем, и понту от наших движений…
– Да нет же, пацаны! Мы НОРМАЛЬНО как-то должны ему объяснить, понимаешь? – разъяряется Онже. – Вы сами не врубаетесь, что ли? Надо ему русским языком все по полкам раскинуть, как вы мне с утреца объясняли!
– Так о том и базар! – оживляется Семыч, от волнения забыв почти все слова кроме матерных. – Нам типа лавандоса надо со своей хуйни промутить, а когда уже, ебать его колотить…
– ДА ХОРОШ УЖЕ! – орет ему Онже. – Если мы на разговоре вот так мычать будем, тогда хрена лысого мы им нашу тему втолкуем!
Мы с Семычем умолкаем. Стараясь не вскипеть окончательно гневным говном, Онже принимается нас поучать:
– Значит так. Братиша, тебе край разговор начинать. Мы как встретимся, он в машину к нам сядет, я ему лавешки отдам, коротко поплачу, мол, везде попадос и не вылезаем никак. И тут ты ему сразу тереть начинаешь. Растолкуй, почему мы с развитием не торопимся, объясни, что на уровень сейчас выходить не готовы и подводить никого не хотим, понимаешь? А тут мы с Семычем опять подключимся и в двушке Морфеуса обработаем.
– Обменник! – отвлекает нас Семыч, указывая на отдельно стоящее возле обочины здание за строгим дорожным ошейником окружной магистрали.
Мы выгружаемся на улицу и тут же прячем носы от холода в воротниках курток. Налитое бронхитными тучами небо кашляет в нас порывами мокрого ветра. Пахнет зимой, давит сверху многоатмосферной болезненной тяжестью. Совершенно счернело вокруг, и только горячечный жар фонарей, фар и витрин высвечивает из темноты бурленье незатихающей городской жизни.
Растекается по сторонам взгляд. Изумрудными ящерками шмыгают быстрые рваные мысли. Едва застряв в щелях черепа, они отбрасывают свои хвостики и юрко прячутся в каменной кладке обрушенного в руины мозга. Нарастает, пучится, волдырится из меня чувство необъяснимой угрозы. Предвестье какой-то засады или подставы или… Может, все-таки, ну ее, эту встречу? Без меня нельзя, что ли, потолковать с Морфеусом? У меня нынче другие заботы. Станция метро как раз рядом, я сошлюсь на поганое самочувствие, пожму быстренько пацанам руки, всего двадцать метров до розовеющей в ночи электрической буквы «М», я нырну в переход и…
– Ты идешь или у машины валандаться собираешься? – насупившись, Онже сурово меня окликает.
Здание сверкает и переливается многоцветными яркими вывесками. Обмен валют расположился в игровом клубе. На пороге два замаскированных под людей платяных шкафа проверяют нас металлоискателями. Пройдя внутрь, мы направляемся прямиком к вертикальному железному гробу операций с валютой. Едва очутившись в каморке, я неожиданно для себя тушуюсь под пристальным взглядом микроскопической видеокамеры: она установлена прямо под потолком. Вывалившись обратно в залитый веселым и энергичным светом игровой зал, я подхожу к длинному ряду одноруких бандитов, органично спаренных с высокими неудобными стульями, и присаживаюсь на самый краешек.