За окном потемнело. Простыни разорваны в клочья. У кровати сломали пополам одну ножку – мы снова переместились на пол, а позже – в ванную. Надо же, как просто решаются проблемы бурных чувств. Я помню, моя лучшая подруга мучилась: кого же ей выбрать из двух ухажеров – оба нравились ей практически одинаково. Наивная. Надо было переспать одновременно с обоими – точно получила бы незабываемый кайф. Тьма отвоевывает небо над разрушенной Москвой – близится п о с л е д н я я ночь Апокалипсиса. После нее наступит Страшный Суд: если сегодня я не позволю осуществиться своим желаниям, когда еще я смогу это сделать? Я умерла, хули. О чем мне жалеть, чего стыдиться? Соседей? Друзей? Маму? Пофиг. Слишком долго за свою короткую жизнь я изображала хорошую девочку, подчинялась правилам общества. Но теперь я мертва. К черту. Я хочу это делать – и я делаю это. Я – женщина, я люблю секс, я выбрала себе мужиков и пошла с ними в постель. Не нравится? Тогда идите все в жопу.
Мы лежим на полу люкса «сандвичем», я втиснулась между ними: руки и ноги переплелись в стиле морского узла, мы смахиваем на смешного порнографического спрута. Демон, похоже, снова готов к любви – улыбаясь, он касается губами левого соска, вспухшего от беспрестанных поцелуев.
– Слушай, – говорю я ему, потягиваясь, как кошка. – Я спрашивала тебя о загробном мире. Ответь, почему я не помню ничего – ни Рая, ни Ада?
Он с неохотой освобождает рот, уступая грудь ангелу и кидая на него неприязненный взгляд. Облизывает губы. Надо же – видимо, ревнует…
– Не все так просто, – бормочет он и снова тянется за сигаретой. – Вы сами напридумывали себе всяческих мифов… Черти, котлы, грешники, райские яблочки… нет, выглядит красочно, не спорю. Но видишь ли, в сущности Рай и Ад – это сугубо о ф и с ы, и ничто другое. Там живем и работаем мы. У мертвых же – свои пути, проспекты и магистрали. Мы незримо управляем вами. Говоря вашим языком, мертвые души – это наш бизнес, наша валюта и акции, ценности Рая и Ада. Для вас построены призрачные города, селения из привидений, разлиты невидимые реки, моря и океаны, проведены дороги, и мертвецы думают, что они живы… но это не так. Мир, куда попадают после смерти, – параллельный мир, и он никоим образом не пересекается с планетой живых. Ты где жила в Москве, на улице Декабристов? Так вот, учти – там же расположена еще одна – мертвая улица Декабристов, вдоль которой стоят дома призраков прошлых эпох… но ты не можешь ее увидеть. Меня как-то посещала мысль, что есть в концепции мира мертвых толика буддизма: умирая, ты получаешь другую жизнь. И ее качество зависит от того, насколько правильно ты прожила прошлую. Гитлер превращен в проститутку в дешевом отеле Стамбула: ему порезали рот, подсадили на героин и трахают по сорок человек в день. Билла Гейтса отправят в Узбекистан, и там он станет возделывать поля с хлопком – двадцать часов подряд за полтора доллара в сутки. За безгрешную жизнь тоже положена награда: мать Тереза держит гостиницу на Бали, а летчик Чкалов переродился во владельца призрачного «Диснейленда». Миры никогда не должны смешиваться – если они пересекутся, наступит конец света. Что, собственно, и произошло.
– В Раю полно реальных людей, – отвлекается от ласк ангел. – Но это всегда особые личности. Если человек получает статус святого и факт согласован с Небесами – он автоматически попадает в Рай и в качестве начальника занимается конкретным отделом. Определения церкви, кто святой, а кто нет, нас не шибко-то волнуют. Ваши иерархи даже царя Николая Второго возвели в ранг великомученика, забыв, что этот парень на телеграмме из Питера о голодных бунтах написал красными чернилами: «А тогда надо стрелять!» Обычных же, безгрешных людских душ в Раю, собственно, нет.
Я вздыхаю. Вот так всегда. Даже оргия в России переходит в политику.
– В Аду тоже нет, – прерывает брата Агарес. – Существует определенная практика, когда новоприбывших VIP-грешников с недельку варят в котлах или жарят на сковородках – с профилактическими целями. Но потом их все равно возвращают в призрачный мир, созданный специально для мертвых. Ты была в Лондоне? Британцы очень консервативны. У них до сих пор по улицам ездят такси, стилизованные под машины сороковых годов, полиция носит головные уборы образца девятнадцатого века, а королева вместо «мерседеса» путешествует в карете с форейторами на запятках. У нас тоже так. Для начала мы мучаем элитных грешников, делаем цифровые фото, фильм, репортаж для масс-медиа. А потом стираем им память и отправляем к мертвым. Чем больше грешных душ – тем больше растут на бирже акции Ада. Чем больше праведных душ – в фаворе акции Рая. Апокалипсис, правда, нам всю биржу обрушил – рынок на всю неделю упал, торги не проводятся.
Демон мимолетно смотрит на часы: его рот приоткрылся. Не говоря ни слова, он вскакивает и начинает быстро одеваться. С сожалением (по крайней мере, как это кажется мне) он разглядывает мое обнаженное тело, особенно задержавшись на лобке, выбритом в честь несостоявшейся брачной ночи. Он так расстроился, вспомнив про пакет упавших акций на адской бирже? Ангел тоже слегка взволнован – он садится, обняв руками колени.
– В чем дело, – спрашиваю я с максимально блядской улыбкой. – Ты утомился? О, а я-то была о демонах лучшего мнения. У нас вся ночь впереди.
Он печально усмехается, натягивая майку Demonlord через голову.
– Нет, – ласково и грустно говорит демон. – Наше время уже кончилось…
Он приседает рядом, касаясь меня рукой, – напомнив момент, когда стирал с моего лица белую пыль, делавшую нас похожими на двух грустных клоунов.
– Прощай, Света…– говорит он и больше не улыбается.
– Прощай… – эхом отзывается ангел и целует меня в губы.
Видимо, я трахнула им последние мозги. Надо спросить, какого хрена…
ЧАСЫ БЬЮТ ПОЛНОЧЬ.
Комната сначала съеживается, потом распрямляется. Неожиданно став эластичной, она начинает скручиваться в жгут, словно вода в воронке, мигая смесями разноцветных фонарей. Меня мягко и влажно втягивает в этот водоворот – я послушно растворяюсь в нем, как соль в супе. Воронка расширяется: теперь демон и ангел зависают в пространстве – кровать, кресла, стол, простыни плетутся в витые линии, изливаясь друг в друга, напоминая варящийся шоколад. Стрелка настенных часов принимается вращаться назад – я вижу в окне, как медленно поднимаются из праха здания, на купол храма Христа Спасителя вновь возвращается крест, а Красная площадь встает из руин вокруг девственно чистого собора Василия Блаженного. Вертолет, взлетев в облака, задом наперед улетает обратно, стрельцы, поляки и Брежнев лезут обратно в могилы, торговые ряды купцов и стойбища неандертальцев тают в воздухе. Меня уносит – я плыву над городом, а ангел и демон машут мне вслед. Я не успеваю удивиться: краски сгущаются, меня все сильнее крутит в бешеном, неправдоподобном барабане, разворачивая так, что я ощущаю тошноту, в ушах бьет жестяным языком непрерывный звон, который сменяется умиротворяющей и тихой музыкой…
СВЕТ МЕРКНЕТ. ВСЕ ИСЧЕЗЛО. Я НИЧЕГО НЕ ЧУВСТВУЮ.
Демон посмотрел на брата, сидящего на убранной постели. Простыни сияли белизной и первозданностью, отвалившаяся ножка кровати вернулась на место, а в углу, рассыпаясь искрами, исчезал силуэт розовой кроссовки. Не наклоняясь, он носком казака брезгливо подтолкнул к ангелу серебряную маску: как водится, любые существа из Ада не переваривали этот металл.
– Ты бы оделся, что ли. Голую Свету я вполне вынесу… но тебя – нет.
Ангел запрыгал на одной ноге, надевая серые штаны.
– Агарес… – назвал он брата по имени и удивился, насколько легко ему это далось. – Ты ведь знал, что сейчас случится? Почему же не сказал мне?
– Тебе показалось мало? – прохладно усмехнулся Агарес. – Да, знал. Дьявол объяснил по «смертьфону» – чтобы Апокалипсис не состоялся, невеста по своей доброй воле обязана разделить ложе с ангелом и демоном. Я не думал, что это вообще возможно, и даже не пытался подтолкнуть ее к этому. Когда Света предложила сама, у меня наступил шок. Я очень хотел сорвать конец света… но еще больше я хотел быть с ней один… без тебя. А относительно остального… открывать тайну, зачем портить удовольствие? Однако, как я вижу по твоей реакции, для тебя срыв Апокалипсиса тоже не сюрприз.
– Правильно, – подтвердил Аваддон, завязывая шнурок на крокодиловом ботинке. – Пока я, не жалея времени на ночную зубрежку, на «отлично» сдавал экзамены в академии ангелов, ты, двоечник, мух ловил, да за херувимчиком Латери ухлестывал. Так вот, в самом-самом конце иоанновского «Апокалипсиса», на последней странице, сказано: «И если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие в книге жизни и в святом граде, и в том, что написано в книге сей». Это означает – римейков не разрешено. Либо так, либо никак. Едва лишь нас собрали на объявление конца света, стало ясно, Ной кучу всего наредактировал: вычеркивал то, вставлял это, безжалостно менял события в разной последовательности. Тут-то я и сообразил: не знаю, чего задумали на Небесах, но этому Апокалипсису – не бывать. Разве можно допустить, что праведного Ноя не допустят в святой град Иерусалим? Исключено. У меня родилось смутное подозрение – непонятно почему, Бог планирует слить Апокалипсис, но конкретики мы не узнаем: он никого не посвящает в свои планы и не трудится объяснять, зачем делает то или это. Таким образом, я выступил здесь слепым орудием Божьим… но мне давно уже не привыкать.