Я не сделал в жизни ничего «полезного». Ни одно из моих открытий, прямо или косвенно, не послужило – и вряд ли послужит – благой или дурной цели и никоим образом не повлияло на благоустроенность этого мира. Да, я помог подготовить других математиков, но точно таких же, как я, чьи труды (по крайней мере, что касается моего в них участия) настолько же бесполезны, как и мои.
С точки зрения практической пользы, ценность моей математической жизни равна нулю, а того, что не относится к математике, – и подавно. Мой единственный шанс избежать вердикта полной никчемности в том, что, быть может, за мной признают создание чего-то стоящего. В том, что я что-то создал, сомнений нет; вопрос лишь в ценности моих творений.
Итак, оправданием моей жизни, как, впрочем, и жизни любого математика в моем понимании этого слова, я считаю следующее: я внес вклад в знание и помог внести еще больший вклад другим, и эти вклады имеют ценность, которая отличается лишь степенью, не сущностью, от творений великих математиков – да и любых творческих личностей, как великих, так и незначительных, кто оставил после себя нечто, достойное памяти.
Примечание
Профессор Броуд и доктор Сноу оба заметили, что, если я хочу дать справедливую картину вклада науки в добро и зло, мне не следует акцентировать слишком много внимания на применении научных достижений в войне и что, даже говоря о войне, не следует забывать и о других важных последствиях науки, кроме чисто разрушительных. Поэтому (начиная с ответа на последнее замечание) я должен добавить, что:
а) консолидация целого населения для военных нужд возможна только с помощью научных методов;
б) наука значительно приумножила мощь пропаганды, которая используется исключительно во зло;
в) наука практически уничтожила понятие «нейтральности», в результате чего не осталось тех «мирных островов», из которых после войны смог бы распространиться и восстановиться здравый смысл.
Все это, разумеется, свидетельствует против науки. С другой стороны, даже если довести этот перечень до крайности, едва ли можно серьезно утверждать, что зло, причиняемое наукой, не компенсируется творимым ею добром. Подумайте: даже если бы в каждой войне мы теряли по десять миллионов жизней, то благодаря науке средняя продолжительность жизни все еще увеличивалась бы. Словом, моя двадцать восьмая глава вышла слишком «сентиментальной».
Я ни в коей мере не умаляю справедливости высказанной мне критики. Просто по причинам, которые объяснил во введении, я не смог внести изменения в свой текст и потому отдаю ей должное таким образом.
Доктор Сноу также сделал интересное замечание по поводу восьмой главы. Если мы согласны с тем, что «Архимеда будут помнить и тогда, когда забудут Эсхила», то не слишком ли математическая слава «анонимна», чтобы приносить настоящее удовлетворение? Ведь по трудам Эсхила (не говоря уж о Шекспире или Толстом) можно составить вполне отчетливое представление об авторе как о человеке, в то время как Архимед и Евклид остаются для нас лишь именами.
По этому поводу очень наглядно высказался господин Дж. М. Ломас, когда мы проходили мимо колонны Нельсона на Трафальгарской площади. Если бы в мою честь в Лондоне решили воздвигнуть колонну, я предпочел бы высокую, на которой моя статуя была бы неразличимой, или пониже, но чтобы меня можно было узнать? Я выбрал бы первый вариант. Доктор Сноу, по всей видимости, второй.