Офелия посмотрела сквозь щель входной двери на Николая Шишкина и задала напрямую вопрос: «А что же она вам ответила?». Профессор совсем не удивился вопросу незнакомки: «Она просто плакала, я не помню, чем закончился тот вечер. Но фиалка засохла в тот день, когда она умерла». «Очень интересно профессор, можно все же я пройду?», - торопливо проговорила Офелия. Николай же послушно снял цепочку и распахнул перед ней дверь. Офелия зашла в дом как хозяйка. Не снимая свои черные лакированные туфельки, прошла в гостиную к большому круглому столу, покрытому сатиновой ажурной скатертью. «А у вас есть домработница? Или дочь часто навещает? Для холостяка у вас очень даже уютно». Николай же медленно подошел и сел, напротив. «Дочь была вчера, делала генеральную. А так я один», - он отвечал на ее вопросы механически, без чувств. «Ну, а когда она придет в следующий раз? А то волнуюсь, чтобы ваше тело в такую жару не лежало одиноко и долго», - со скучающим видом подперев подбородок, спросила она. «Обещалась на днях заехать. Не знаю», - но он не успел договорить, как его сердце пронзила острая жгучая боль. Это чувство вернуло его к реальности. «Чье тело? Мое?», - закричал и вскочил со стула профессор. «Ваше, ваше, профессор. Вы присядьте, я вам объясню и даже пообещаю спокойный безболезненный переход при условии, что вы постараетесь вспомнить, что ответила ваша жена вам в тот день», - Офелия уже через мгновение оказалось возле профессора и плавным движением руки посадила его снова на стул. Профессор почувствовал, как волна холода пронзила его тело. Это чувство принесло сначала страх, а потом какое-то странное спокойствие, чувство безысходности. «Я, я не помню. Не могу. Я в последнее время даже стал забывать ее черты лица. Если бы не фотография в рамке, то я бы ее позабыл через неделю», - все это он проговорил как-то тихо, виновато. Офелия посмотрела на красивый дубовый стеллаж, где стояла рамка с фотографии его Люсей. Там она улыбалась, была легкой, воздушной и живой. «Она у вас красивая была, Николай». «Да, была. Знаете, я до сих пор не привык, говорить про нее в прошедшем времени. Прошло пять лет. А мне кажется она сейчас войдет с кухни в гостиную в голубом фартуке. Такая домашняя, молодая. От нее будет пахнуть свежим капустным пирогом…», - он закрыл машинально глаза, боясь спугнуть вдруг появившееся воспоминание прошлого. «И опять заорёт на вас как тогда, когда она сготовила пирог, а вы взяли и съели кусок без спроса. Она обозвала вас эгоистом снова. Она часто употребляла в ваш адрес это слово.», - усмехнулась Офелия. Николай распахнул глаза и хотел закричать на свою смерть, но в глубине души он знал, что она права. В тот день, когда все фиалки кроме одной завяли, вечером у них был опять скандал. Вроде бы он сделал все, как она хотела. Они поужинали всей семьей. Петю уложил спать. Пришел в спальню и началось. Снова какая-то ее обида, снова ее эгоизм взял вверх. Она кричала громко. Николай боялся, что Петя через стенку там лежит один в комнате и все слышит. Боится собственных родителей. И почему у сына он никогда не спрашивал потом, когда тот встал взрослее, помнил ли он их скандалы? Ответ был прост. Страх. Он боялся признаться самому себе даже, что у них не было настоящей семьи. И в этом были виноваты оба.
Офелия все видела и понимала переживания профессора. И ей стало стыдно за то, что ее подопечный именно такие чувство должен испытывать в свой последний день жизни. Она взяла его за руку и легонько ее сжала. Николай распахнул глаза и крикнул ей в лицо: «Я любил ее, как мог, и до сих пор люблю. И я был счастлив прожить так свою жизнь. Пусть для вас как высшего разума, или кто вы там, дамочка, покажется, что я это сделал бездарно, но я ничего не изменил бы и не отдал бы ни секунды своей жизни никому, даже Вам!», - в его голосе звучал вызов. Офелия саркастически усмехнулась, отдернула свою руку и спросила: «Вот и вы туда же, как мой таксист, начали лепетать про любовь. Жена, Люсечка, была стервой и закоренелой эгоисткой. Свою внутреннюю злость она вымещала на вас и ваших детях. А вы «любовь, любовь»…Какая тут любовь?». Она потянулась к сумочке, которую оставила на своем стуле. Ей порядком надоели эти беседы, пустые и ненужные. В душе Николая воцарилась паника, и он стал говорить быстро, отрывисто: «А вы откуда знаете, что у нее было на душе и какая она была? В тот злополучный вечер после нашей ссоры, я лег в постель, отвернулся к стене и постарался уснуть. Я слышал, нет я чувствовал, как она плакала. Я не знал, что мне делать и как сделать ее жизнь лучше. На следующее утро я проспал свою работу. Позвонил, взял отгул под предлогом, что заболел. Она хозяйничала по кухне. Когда я вышел к завтраку, то вот этот круглый стол был так накрыт. Она столько наготовила, сладкое, печеное, мясное, салаты. Она стеснительно пожала плечами, когда я спросил, что у нас за праздник, а потом тихо-тихо мне и маленькому Петьке сказала: «Простите меня». Не буду кривить душой и говорить, что с того дня мы не ругались, но скандалов стала намного меньше, а фиалка все цвела, и цвела до того страшного дня», - на этой фразе его голос задрожал. Николай стал прерывисто дышать, а Офелия стояла в изумлении, сумочка выпала из рук. Она никак не могла понять, почему сейчас в его последние минуты жизни профессор стал вспоминать именно свою жену и даже их ссоры. Он не стал говорить про свои награды, научные труды, про успехи своих детей. Николай говорил про ту женщину, которая портила ему жизнь своими истериками и срывами. Офелия подняла сумочку с пола, раскрыла ее и перед тем как достать свою косу, она спросила: «А почему вы любите свою жизнь?». В глазах Николая угасали последние искорки жизни. Он не слышал крики надоедливых чаек у мусорных бачков, он не услышал, как от сквозняка снова разбилось окно балконной рамы, уже пятый раз за этот год, он не слышал и не хотел слышать гул машин, разговоры людей на улице, ту жизнь, которая проходит в этот жаркий майский день. На лице профессора засияла добрая улыбка, и он проговорил: «Потому что в моей жизни была Людмила, дети, семья. Была любовь».