«Зачем я это делаю? Зачем я трачу время? Ох, я тысячу раз задаю себе эти вопросы, и ответ от этого не меняется со временем. Потому, что так надо, так положено, так нужно», - он нервно макал кисть в разбавитель и тщательно, с неподдельным усердием обтирал щетину о грязную заскорузлую тряпку. Бледный Олень, наклонив голову на бок, следил за хаотичными движениями своего творения. Человек создавал хаос. Бледный Олень фыркнул и продолжил наблюдать. А внутри Петра продолжался бесконечный бой творца и ремесленника. «Да, в жопу это все», - с этими словами художник отшвырнул кисть в угол, в другой холст, с которого спала белая ветошь. Бледный Олень отпустил голову и бережно тронул кисть рогами. Тихий звон. Петр оглянулся на него и замер. Из темноты на Петра смотрело лицо, поражающего своей красотой и чистотой. Пронзительный взгляд этих голубых глаз запал в сердце Петра навсегда.
Он увидел ее прошлой весной на канале Грибоедова. Она шла легкой походкой в бежевом пальто. Ее золотистые кудри выбивались из под простого синего платка. А в руке она несла авоську с красными яблоками, которые пахли настоящей весной. Петр не мог оторвать глаз и смотрел ей вслед. Она, почувствовав взгляд на себе, обернулась и увидела Петра с глупой широкой улыбкой. Девушка засмеялась, так звонко, и помахала ему рукой. Именно теперь художник вспомнил, что именно тогда он услышал этот легкий мелодичный перезвон колокольчиков. А Петр все смотрел ей вслед и старался запомнить эти чарующие васильковые глаза. Он побежал в мастерскую и творил всю ночь. Рисовал, рисовал, рисовал. К утру с вселенским усилием был готов подмалевок. Пол мастерской был завален многочисленными угольными набросками. Он так был собой горд. С холста с него смотрели эти пронзительные глаза цвета весеннего чистого неба.
Петр медленно подошел к картине, бережно убрал хрупкую ткань и, впервые за долгое время, его лицо расплылось в улыбке. В настоящем живой улыбке. Он наклонился, чтобы поднять кисть, и макушкой дотронулся до теплого носа Бледного Оленя. В мастерской воцарился запах свежескошенной травы. Петр вдохнул полной грудью и сел за свою работу. Лицо девушки он решил не скрывать. Пусть она наблюдает, как он успеет закончить свой заказ, а ночью он закроет клуб единомышленников и сядет за картину. И снова будет рисовать, рисовать, рисовать… Бледный Олень одобрительно кивнул и растворился в открытом окне. Сквозняк распахнул тяжелые шторы и в мастерскую вновь ворвался свет.
Тревожный перезвон. Зеленый вихрь медленно крутится вокруг своей оси над давно немытой с засаленными волосами головой Виктора. С каждый витком он утрачивал свою яркость. Витю давно уже никто не называют по фамилии, что он даже сам позабыл, как она звучит из уст живого человека. Всего кличут «Витек!», «эй, слышь!», «эй, паренек!». Он с горем пополам закончил местное ПТУ по специальности токаря, но после практики сам себе пообещал, что на завод не ногой. Все его там тяготило и душило. Тогда еще в его душе теплился огонек надежды, что он сможет попасть в подмастерье к настоящему скульптору и начнет творить. Ведь около года он был знаком с местным резчиком по дереву, дядька не без таланта, но любящего приложиться к горлышку. С детства он проникся настоящей любовью к обыкновенному советскому пластилину. В саду его не интересовали ни машинки, ни солдатики: он лепил любимых героев из добрых мультфильмов и фильмов про войну.
В школе вместо игры в футбол с одноклассниками после занятий он бежал домой и начинал творить уже своих солдат. Когда же его первые серьезные на детский взгляд скульптуры были закончены, он с гордостью продемонстрировал отцу монтажнику, который грубо сказал, что это баловство и пустая трата времени. Мама утвердительно замахала головой в знак согласия со словами мужа. Его лучший друг Сашка рассмеялся над его фигурой офицера. Сказал, что он занимается фигней. Лучше поехал с ними картошку копать в колхоз, помогать передовикам производства, а после прибухнуть самогонки деревенского разлива. Да, Сашка часто хвалился, что местные девчонки в разы сговорчивее городских.
На трудах мальчики чаще всего строгали табуреты и вырезали всякую домашнюю утварь, так что и там он не смог найти слова поддержки и восхищения пусть и скромного, но его личного творчества. Дорога в училище была ему проложена. Он тайком и скромно продолжал творить после занятий. Фигуры невиданных животных, людей, предметов. И последнее, что он смог слепить из оставшегося пластилина, смешанного из всей палитры брусков, неопределенного цвета, эта фигура оленя с большими рогами, на концах которых были бубенцы. Он поставил ее на полку перед своим свежесрубленным столом и в глубине души тихо любовался своим творением.