— Это по нашу с тобой душу, Ларис! — крикнул Терентьев. — Я тебе точно говорю, по нашу! Это всё эти постарались!
Кто такие «эти» Лариса Сергеевна поняла сразу же. А мэр тем временем продолжил истерить:
— Они мне брата не простят, понимаешь⁈ А мне что теперь делать⁈ Сдохнуть что ли⁈ — Иван Геннадьевич в сердцах махнул рукой. — Да кому я рассказываю? Алфёров радуется ходит как дебил, потому что ему сверху разрешили банк не расследовать. Ты молчишь. Ещё и собака эта кудрявая. Как её? Успенская-Ме… Ме…
— Успенская-Меренберг.
— Вот да! Сколько раз она уже звонила?
— Раз двадцать, — буднично ответила Лариса Сергеевна. — Так ведь у неё же работа такая, Иван Геннадьевич. Она ведь журналист.
— Когда не надо она журналист! Где она, когда надо про что-то хорошее написать⁈ Про пандусы новые, например, а⁈ Нету её! А как грязь всякую поднимать… ох, — Терентьев схватился за сердце и присел на пуф.
Краем глаза заметил, что помощница никак не реагирует на его приступ, и подумал о том, что в скором времени может оказаться мальчиком, который кричал «волки». Лариса Сергеевна и впрямь уже привыкла к тому, что он симулирует всякое-разное.
— Это по нашу душу, Ларис, — повторил Терентьев главную мысль.
— Ну и что же вы предлагаете делать? — помощница заговорщицки огляделась по сторонам и перешла на шёпот: — Прикажете Каринского… это-самое?
— Что «это-самое»?
— Устранить?
— Нет! Ты дура что ли⁈ Ты думаешь вообще, что говоришь⁈ С ним Панкратов из Москвы! Орлам нашим ксиву свою в нос совал!
Тут Иван Геннадьевич замолчал ненадолго. Задумался. И сам тоже снизил тон:
— Устранять пока что рано, Ларис. Слишком уж… очевидно. А вот слежку за ними нужно установить прямо сейчас. Вдруг ошибутся где? Или мы поможем им ошибиться, понимаешь?
— Понимаю.
— Только нанять надо кого-нибудь не из наших. Чтобы если вдруг что, то ни одна ниточка к нам не вела. Справишься, Ларис? Есть у тебя такие люди на примете?
— Есть один, — плотоядно ухмыльнулась Лариса Сергеевна. — Лучший из лучших…
Глава 5
Про неправильное хранение
— Утренний рассвет! — пропел я. — Солнце поднималось над землёй!
— Мяу-мяу! — подпел Адмирал Колтун. — Мяу-мяу-мяу!
Хотя ничего он, конечно же, не подпел. Просто опять жрать хочет, вот и орёт.
— Сегодня сухим обойдёшься, — расстроил я кота и насыпал в миску корма.
Пусть не серчает, потому что у меня и у самого завтрак довольно аскетичный получается. Нашёл хлебцы и закрытую банку творожного сыра с нормальными сроками годности; всё остальное из холодильника пришлось выкинуть.
— Просыпался лес! — продолжила за меня умная колонка. — Восхищаясь розовой зарёй!
Итак…
Ночевать в массажном салоне я не стал. Имея под боком собственный дом, это было бы крайне странно, поэтому вчера вечером я отправился восвояси. А вот Панкратов остался. Сказал, что не хочет меня стеснять и прекрасно выспится на кушетке или на диванчике внизу. Хотя спать он особо не собирался, и когда я уходил уже игрался с настройками джакузи.
Решил протестировать, по всей видимости.
Как-то так вышло, что мы негласно, — коллективно-бессознательно, должно быть, — сошлись на том, что париться вместе в первый день знакомства — это не просто нормально, а даже хорошо. Это прям такой посконный мужиковатый тимбилдинг. А вот вместе отмокать в гидромассажной ванне — это… как бы… зашквар?
Не суть.
Суть в том, что вчера по возращению домой я перевернул весь наш особняк с ног на голову. Пускай мы с Панкратовым и пришли к некоторым соглашениям, я всё равно продолжу расследовать дело отца самостоятельно. Может быть не так рьяно, как планировал изначально, но совсем успокоиться всё равно не получится.
Свербит оно у меня. Несправедливость аж душит.
Что я искал? Не знаю. Да хоть что-нибудь, что помогло бы пролить свет на ситуацию. Однако не нашёл ничего. То есть вот вообще ничего. Что странно, ведь отец сколько я его помню всегда работал дома, и вряд ли что-то могло измениться в моё отсутствие. А это значит, что после ареста дом хорошенько подчистили. Ни документов нет, ни записей, ни рабочего компьютера, ни тестовых образцов артефактов.
И потому ловить здесь нечего.
— До вечера, животное, — я попрощался с Адмиралом, который недовольно хрумкал своим пищевым керамзитом, и вышел на улицу.